Короли океана

Содержание

Короли океана
Выходные сведения
Пролог. Темная история
Глава I
Глава II
Глава III
Глава IV
Книга первая. Олоне
Глава I
Глава II
Глава III
Глава IV
Глава V
Глава VI
Глава VII
Глава VIII
Глава IX
Глава X
Глава XI
Глава XII
Глава XIII
Глава XIV
Глава XV
Глава XVI
Книга вторая. Капитан Дрейф
Глава I
Глава II
Глава III
Глава IV
Глава V
Глава VI
Глава VII
Глава VIII
Глава IX
Глава X
Глава XI
Глава XII
Глава XIII
Глава XIV
Глава XV
Глава XVI
Глава XVII
Глава XVIII
Глава XIX
Глава XX
Краткий словарь морских терминов

Перевод с французского И. Н. Алчеева


Серийное оформление В. В. Пожидаева


Оформление обложки В. А. Гусакова


Иллюстрации

Е. Гийо, Д. Вьержа и других французских художников


Составитель А. Г. Лютиков


Эмар Г.

Короли океана : роман / Гюстав Эмар ; пер. с фр. И. Н. Алчеева. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2018. (Мир приключений).

ISBN 978-5-389-14492-7

12+


С дальними странами, морской стихией, индейцами, золотыми приисками и прочими атрибутами приключенческой литературы французский писатель Гюстав Эмар (1818–1883) познакомился вовсе не в библиотеке. Еще мальчишкой он сбежал из дому и устроился юнгой на корабль, стремясь во что бы то ни стало добраться до «страны чудес» — Америки. Двадцать лет странствий позволили будущему писателю впрок запастись захватывающими сюжетами.

В романе «Короли океана», завершающем одноименный цикл, с удивительной яркостью воплотился сам дух приключений: атмосфера свободы, битвы на земле и на море, захватывающие любовные истории, гордые и благородные герои — пираты, авантюристы, безжалостные к врагам, но честные и справедливые. В книге воспроизводятся иллюстрации, сделанные французскими художниками к первым изданиям романов Эмара.




© И.Н. Алчеев, перевод, 2014

© Издание на русском языке,
оформление.
ООО «Издательская Группа
„Азбука-Аттикус“», 2018
Издательство АЗБУКА
®

Господину Виктору Азаму1

Любезный друг, посвящаю тебе это произведение
в память о нашей старой и неизменной дружбе,

Гюстав Эмар




1 Виктор Азам — главный редактор иллюстрированного литературно сатирического журнала «Аннетон» («Майский жук»), издававшегося во Франции во второй половине XIX в. — Здесь и далее примеч. перев.


Пролог

Темная история

Глава I

Черные маски

24 марта года 1648-го от Рождества Христова ночной сторож, предварительно отмахав трещоткой, уже заканчивал вещать своим осипшим и дребезжащим голосом, уведомляя добрых жителей городка Лe-Сабль-д’Олон о том, что пробило десять часов вечера, дует порывистый ветер, на море большое волнение, а на дворе лютая стужа, но при том, однако ж, все спокойно и, стало быть, горожане могут мирно почивать до самого утра под боком у своих женушек, как вдруг со стороны Тальмонских ворот послышался громкий стук копыт — в город стремительно ворвалась целая кавалькада и понеслась прямиком к отлогому берегу.

Всадники, числом с полдюжины, восседавшие на породистых скакунах, похоже, одолели неблизкий путь. Вооруженные до зубов, они были облачены в богатое, изысканное господское платье; казалось, они нисколько не тревожились, что их могут признать, потому как, хоть широкие поля шляп у них и были предусмотрительно опущены на глаза да к тому же стояла непроглядная темень, они, все как один, для вящей предосторожности были еще и в черных бархатных масках во все лицо.

Заприметив шестерых странного вида всадников, и впрямь походивших на зловещих призраков, сторож не на шутку перепугался — выронил фонарь, который, к счастью, не разбился, и затрясся всем телом; он в страхе озирался, словно ища спасения, на которое между тем ему вряд ли приходилось рассчитывать: ведь в столь поздний час горожане мирно почивали. Бедолага и пикнуть не успел, как неизвестные разом накинулись на него, набросили сверху плащ, накрепко связали и без лишних церемоний бросили на подъездную дорожку одного из домов, где калитка по случаю оказалась незапертой; засим, подобрав фонарь, они двинулись дальше к берегу.



В тот же самый час, почти в ту же самую минуту, когда при въезде в город разворачивалась описанная выше сцена, двадцати пяти — тридцатитонное беспалубное суденышко с люгерным вооружением, невзирая на волнение на море, беспросветный мрак и сильный ветер, кидавший его, точно перышко, с одного гребня громадной волны на другой, решительно огибало оконечность бухты, в глубине которой приютился город; судно держало курс на берег, рискуя разбиться о прибрежные скалы, которые море терзало с неистовой яростью.

Люгер нес на носу огонь — красной звездочкой он попеременно то вздымался, то опускался, будто в ответ на таинственные сигналы из стоявшего на отшибе дома, за окнами которого поочередно то вспыхивали, то затухали разноцветные огни.

Невзирая на почти что непреодолимые трудности при подходе к берегу в кромешной ночи и в не самых благоприятных условиях, люгеру, ведомому, безусловно, рукою отважного и, главное, бывалого кормчего, удалось приблизиться к некоему подобию пирса длиной несколько туазов2, сложенного из хрупкого камня и скальных обломков и служившего причалом. Осторожно заведя швартовы, корабль подтянулся к причалу и наконец замер в этом прибежище, где ему уже ничто не угрожало.

Людей в экипаже люгера, похоже, было предостаточно. Моряки уже заканчивали швартоваться, когда на берег въехала упомянутая выше кавалькада.

Всадники остановились на расстоянии пистолетного выстрела от причала. Тот из них, что подобрал фонарь, вскинул его раза два над головой. На люгере тотчас дважды подняли палубный фонарь; точно таким же сигналом ответили и из окон дома на отшибе.

Вслед за тем по безмолвному жесту одного из всадников, по-видимому главаря, четверо из них повернули обратно и с пистолетами в руках стали в конце двух улочек, спускавшихся прямиком к берегу. Двое других спешились, привязали лошадей к ставням близстоящего дома и быстрым шагом направились к таинственному кораблю.

Люди из экипажа люгера тоже были в масках и с оружием на поясах.

С корабля сошли двое — они шагнули навстречу всадникам и молча приветствовали их.

— С вами есть женщина? — вполголоса осведомился один из всадников.

— А с вами есть врач? — в свою очередь так же негромко спросил один из моряков.

— Он перед вами. — Всадник кивнул на своего спутника.

— Прекрасно! Стало быть, дело в шляпе?

— Точно. Он согласен на наши условия.

— Правда, сударь?

— Правда, — с поклоном ответствовал врач.

— Учтите, мы здесь не в бирюльки играем, отныне вы один из нас.

— Учту.

— И вы готовы хранить тайну, которую вам отчасти предстоит узнать?

— Готов.

— Вы трезво оценили последствия, случись вам стать изменником?

— Я все оценил, сударь.

— И по-прежнему желаете служить нам?

— Желаю.

— Ладно, доктор, не стану больше докучать расспросами, верю в вашу преданность. Служите нам верой и правдой, и вам воздастся.

Врач молча поклонился.

— Ступайте в дом да поглядите, все ли там приготовлено, как должно, — продолжал моряк. — Я скоро вас догоню. Идите же, господа!

Двое всадников откланялись и, не сказав друг другу ни слова, направились к дому на отшибе, где перед ними тут же отворилась дверь, как будто их уже ждали. Они вошли, и дверь тотчас закрылась.

Снаружи этот дом ничем не отличался от соседних и выглядел довольно убого. Внутри же все было наоборот, к тому же комнаты располагались так, что, если в доме шумели, снаружи не было слышно ни звука. Что же до меблировки, смотрелась она поистине роскошно.

Дом, одиноко стоявший на берегу моря, почти всегда был заперт. Обитателей его никто не знал, и на соседей он навевал невольный ужас. Не в силах выразить определенно свои страхи, люди шепотом пересказывали друг другу мрачные истории об этом жилище, где ночами окна порой зловеще мерцали, точно маячные огни, предупреждавшие об опасности. С заходом солнца запоздалые путники с опаской шарахались от дома прочь. И даже днем те, кто был вынужден проходить мимо, всякий раз ускоряли шаг, приближаясь к его жутковатым стенам.

Дверь, приводившаяся в движение, как видно, с помощью потайной пружины, отворялась перед гостями дома и затворялась за ними следом так, что хозяев было не разглядеть.

Наши двое новоприбывших, похоже, были к тому готовы, потому как не выказали ни малейшего удивления; пройдя по длинному, ярко освещенному коридору, устланному мягким ковром, совершенно заглушавшим шум шагов, они оказались перед каменной лестницей с перилами из кованого железа, по ступеням которой стелился тот же ковер, что покрывал и пол в коридоре. Лестницу вполне сносно, хоть и тускловато, подсвечивала лампа под матовым шаровым колпаком, помещавшаяся в нише. Двое гостей поднялись по лестнице на второй этаж, и один из них — всадник, — приоткрыв дверь, отодвинул тяжелую, расшитую узорами портьеру и пропустил своего спутника в некое подобие прихожей, всю обстановку которой составляли дубовые скамьи без спинок.

Нигде не задерживаясь, они миновали несколько комнат, обставленных с самой изысканной роскошью и утонченным вкусом, и наконец прошли в опочивальню, по правую и левую руку от которой размещались туалетные комнаты.

В камине полыхал огонь — он согревал приятным теплом всю комнату, освещенную приглушенным светом, не резавшим глаза. На столе теснились бутыли причудливых форм, а рядом были разложены хирургические инструменты, прикрытые салфеткой, — все свидетельствовало о живейшем участии или предусмотрительности и было приготовлено с поспешностью, необходимой при серьезных случаях.

— Взгляните, доктор! — коротко бросил сопровождавший, показывая рукой на стол.

Врач с важным видом осмотрел склянки и хирургические инструменты, потом повернулся к спутнику, не сводившему с него глаз.

— Вот и замечательно, все на месте, — сказал врач довольным тоном, не выражавшим никаких сомнений. — Дело осталось за малым — произвести осмотр!

— Какой еще осмотр?

— Возможно, мне понадобится помощь.

— Все предусмотрено, доктор. В случае надобности по первому же вашему слову или знаку помощь явится без промедления. Будут у вас еще просьбы?

— Нет, сударь, никаких.

— Тогда я вас оставлю. Помните, что вам было сказано, доктор, и не вешайте нос, а пациент вот-вот явится. Главное — отсюда ни ногой.

— Даю слово, сударь.

Спутник доктора, наскоро попрощавшись, ретировался.

Оставшись один, врач какое-то время стоял неподвижно, чуть подавшись вперед и неотрывно глядя на дверь, — вид у него был весьма озабоченный. Но по прошествии некоторого времени, не услышав никакого шума, он выпрямился и настороженно осмотрелся вокруг, дабы лишний раз удостовериться, что за ним никто не следит.

— Так надо! — молвил он. — Времени на раздумья нет!

С этими словами он направился прямиком к столу, заставленному склянками со всякого рода разноцветными снадобьями. Тщательно осмотрев наклейки на склянках, он еще раз напоследок огляделся вокруг и, осторожно достав из бокового кармана хрустальный флакон, втиснул его между остальными.

В это время снаружи послышался едва уловимый шорох.

— Пора! — сказал себе доктор.

Не выразив ни малейшего удивления и даже не повернув головы на шум, что выдало бы его тревогу, врач взял плошку и принялся приготавливать микстуру со всем тщанием и внимательностью, какие лекари той поры, впрочем очень похожей на наше время, вкладывали в свое священнодейство, дабы точно отмерить снадобья и вещества для смешивания.

В этот миг портьера приоткрылась и на пороге объявился моряк, тот, что расспрашивал доктора во время их встречи на пристани. Вошедший обвел взглядом комнату, махнул рукой и пропустил вперед четверых матросов с носилками, на которых лежала женщина, закутанная в длинную накидку и одеяло, оберегавшие ее от стужи: ибо она была в одной лишь ночной сорочке.

Насколько можно было судить по молочно-белой, удивительно нежной и гладкой коже ее лица, наполовину сокрытого черной бархатной полумаской, то была совсем еще юная девица; густые пряди светлых шелковистых волос благоуханными волнами ниспадали ей на плечи и грудь, прикрывая их полностью. Ее тонкие, безупречно правильной формы руки ослепительной белизны с голубоватыми прожилками вен свободно покоились по бокам носилок. Девушка как будто пребывала в забытьи — ни единого уловимого выдоха не вырывалось из ее милого рта, обрамленного бледными, чуть приоткрытыми губами, обнажавшими двойной ряд белоснежных, с перламутровым отливом зубов.

Моряк махнул рукой, и носильщики остановились возле камина, осторожно положили носилки на ковер и, не проронив ни слова, вышли из комнаты — дверь за ними снова затворилась.

Вслед за тем моряк обхватил девушку, точно ребенка, своими сильными руками и очень бережно переложил на постель. Покончив с этим, он поднял носилки, отворил дверь, передал их кому-то из своих, ожидавшему снаружи, и вернулся к доктору.

Тот как раз осматривал больную.

— Ну что? — через мгновение осведомился моряк, тщась скрыть тревогу.

— Что ж, она спит, — отвечал врач, глядя ему прямо в лицо.

— Спит?.. Значит, она в сознании?

— Самым натуральным образом, и кому, как не вам, полагаю, об этом знать лучше?

— К чему вы клоните?

— К тому, что, сдается мне, вы-то и опоили ее сонным зельем.

Моряк отрицательно мотнул головой.

— Нет, не я, — сказал он. — Все случилось без моего ведома. Если б я знал, так бы не переживал. Она в опасности?

— Ничуть, хотя доза, чего там скрывать, была сильна — ретивые у вас, однако, друзья-приятели, знают, как вам угодить.

— Не понимаю вас, доктор, соблаговолите-ка объясниться, прошу покорно! Я не привык разгадывать загадки, — ответствовал моряк с ноткой высокомерия в голосе, никак не вязавшегося с его нарядом.

— Да нет в моих словах никакой загадки, — впрочем, буду краток, — холодно проговорил врач. — По некоторым причинам вы, верно, заинтересованы, чтобы эта девушка произвела на свет младенца, сама того не ведая. Так вот, радуйтесь, сударь, она родит во сне. И с этой стороны, по крайней мере, — прибавил он с легкой усмешкой, — ваша тайна останется под крепким замком.

Моряк, или претендовавший на звание такового, пребывал во власти живейших душевных переживаний — и не обратил внимания на тон, каким врач произнес последние слова.

— Выходит, доктор, вы считаете?.. — промолвил он, не отдавая отчета тому, что говорит.

— Не считаю, сударь, а говорю с полной уверенностью, — строго отвечал врач. — А случилось, кстати сказать, вот что: у девушки наступил последний срок беременности; нынче вечером, часов около семи, у нее начались схватки. Бортовая и килевая качка легкой посудины, на борту которой она находилась, порядком утомила ее и ускорила роды. Схватки сопровождались нестерпимой болью и жуткими приступами, и тогда кто-то из ваших дружков-приятелей, вероятно сведущий в медицине, объявил, что роженица не переживет мук, если ей не дать хоть немного отдыха. И тогда ваш приятель решил опоить ее каким-то зельем, которым, конечно же, запасся заблаговременно, и влил его ложками ей в рот. Несчастная и впрямь успокоилась, потому как тотчас впала в сон, а вернее, в оцепенение, настолько глубокое, что любой другой, кроме опытного врача, по ошибке счел бы ее мертвой.

— Все так! — сокрушенно признался моряк. — Истинно так, и я напрасно старался скрыть такое дело. Дивлюсь вашей учености... Так что же будет с бедняжкой?

— Родит во сне.

— Прямо этой ночью?

— Не пройдет и часа.

— И ей уже ничто не угрожает?

— Ничто, уверяю вас. Только прошу, изымите зелье у своих дружков и впредь не пытайтесь повторить ничего подобного — добром это не кончится.

— Значит, вы думаете?..

— Да ничего я не думаю, боже сохрани! Лично я не знаком с вашими друзьями! Только вам знать, может, среди них и есть кто-то, кому выгодно одним махом свести счеты с матерью и младенцем. Еще лишних две-три капли этого зелья — и с ними обоими было бы покончено уже сегодня. Я вас предупредил, и вам решать, как поостеречься, ежели хотите избежать беды.

— Какой ужас! — вскричал моряк, закрывая лицо руками.

Повисла долгая тишина.

Врач повернулся к изголовью многострадальной роженицы и озабоченно проверил ее пульс.

Моряк в сильном возбуждении мерил комнату шагами.

— Доктор, — наконец сказал он, подойдя к врачу, — соблаговолите уделить мне несколько минут!

— Я к вашим услугам, сударь; роды раньше полуночи все равно не начнутся, а сейчас еще нет и одиннадцати.

Они уселись в кресла — врач разместился так, чтобы можно было неотрывно наблюдать за роженицей.

— Говорите, я весь внимание, сударь, — промолвил он, наклонясь к собеседнику.

— Сударь, — начал тот с оттенком сомнения в голосе, — вы, верно, знаете — врачи все равно что исповедники?

— Да, знаю, сударь. Мы, как и они, совершаем священнодейство — врачуем раны как душевные, так и телесные, а посему нам можно поверять все.

— Ну что ж, доктор, раз уж у нас в запасе, как вы говорите, еще целый час...

— И говорю еще раз, сударь.

— Ладно, я воспользуюсь данной мне отсрочкой и, с вашего позволения, выложу все начистоту.

— Как вам будет угодно, сударь. Замечу, однако, что я ничего от вас не требую и никоим образом не призываю поверять мне свои тайны.

— Понимаю и благодарю вас, сударь, но у меня разрывается сердце, и душу терзают угрызения совести. Я расскажу все, как на духу. Совесть не дает мне покоя не только за прошлые ошибки, но и, признаться, за злодеяния, которые я еще только думаю совершить!

— Берегитесь, сударь, последние ваши слова слишком серьезны. И я, право, не знаю, стоит ли мне выслушивать вас дальше.

— О чем это вы?

— Тайны, которые вы собираетесь мне поведать, в некотором роде обратят меня в вашего пособника.

— А разве вы уже не стали им?

— Ничуть.

— Как это — ничуть? Не вы ли приняли все наши условия?

— Конечно, сударь, но позвольте, эти условия и правда весьма почетны для меня, и, ежели вы их забыли, я вам напомню в двух словах: какой-то человек в маске явился ко мне в Тальмон среди ночи и предложил осмотреть девушку на сносях, предупредив, что по причинам, затрагивающим честь двух семейств, о предстоящих родах не должна знать ни одна живая душа. Он обещал, что, если я соглашусь поехать с ним и сохранить все в тайне, мне будет выплачено солидное вознаграждение.

— И вы согласились и поехали.

— Да, согласился и поехал, сударь, потому что мы, врачи, должны проявлять человечность и наше ремесло сродни долгу. К нам часто взывают о помощи в случаях, подобных этому, и мы не колеблясь откликаемся на зов, поскольку наше присутствие — залог не только благополучия, но и утешения для несчастной женщины, которую мы окружаем своими заботами. Она знает — мы сбережем младенца, которого она произведет на свет. И потому повторяю: будет ли нам награда или нет, мы неколебимо жертвуем собой.

— Так к чему вы, в конце концов, клоните? — с нетерпением вопросил моряк.

— А клоню я, сударь, вот к чему, и тут все ясно и понятно: ни одна женщина, вверенная моему попечению в подобных обстоятельствах, не может пасть жертвой злодеяния, а ее младенец, коли отец отречется от него, будет принят мною на воспитание и помещен в надежное место. Вот, сударь, что я имел и, главное, хотел вам сказать, дабы вы уяснили себе — я не был и никогда не буду вашим приспешником.

Моряк вскочил и в сильном волнении два-три раза обошел комнату.

— Да кто же вам сказал, доктор, — молвил он, снова усаживаясь в кресло, — что вас собираются принудить к злодеянию?

— Никто, просто я четко оговариваю мое отношение к вам, дабы потом между нами не было никаких недомолвок, только и всего. Ну а теперь я готов выслушать ваши признания.

— Я ни в чем не собираюсь вам признаваться! — гневно вскричал моряк.

— Как вам будет угодно, сударь, мне без разницы. Но, поскольку нам остается еще около получаса, я, с вашего позволения, расскажу вам одну историю в подтверждение моих слов. История короткая, к тому же, убежден, она вас заинтересует.

— Почему же эта ваша история, или что там у вас на уме, должна меня заинтересовать, сударь?

— Просто потому, что она имеет прямое отношение к тому, что сейчас здесь происходит.

— О! — воскликнул моряк, сверкнув глазами сквозь прорези маски. — Надеюсь, она нескучная, ваша история?

— Вовсе нет, сударь, зато она самая что ни на есть правдивая — от первой буквы до последней. Да вы и сами увидите, если позволите мне ее рассказать, благо у нее есть большое преимущество: она короткая.

— Так рассказывайте, прошу вас, не стану вам мешать, раз уж нам больше нечем скоротать время.

— Я воспользуюсь вашим милостивым дозволением, сударь, и начну.

— Как угодно, — бросил моряк, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза.

— Ладно! — с легкой усмешкой продолжал врач. — Не пройдет и пяти минут, как вы будете настолько заинтригованы, что невольно откроете глаза.

— Вот еще!

— Уверен. Итак, начнем...

Моряк слегка пожал плечами, но глаза так и не открыл.




2 Туаз — старинная французская мера длины, равная примерно 2 метрам.

Глава II

В которой рассказ доктора внезапно прерывается

В положении, в котором оказались двое наших собеседников, возможно не знавших друг друга, скрывавших свои лица под масками у изголовья роженицы, погруженной в глубокий сон, больше похожий на смерть, было что-то странное и зловещее.

Каждый видел в другом не просто противника, но и врага. Они оба, конечно, были исполнены решимости и, вероятно, заблаговременно приняли меры предосторожности; в глубине души каждый рассчитывал одержать верх над противником в столь необычном поединке.

Но эта борьба не могла тянуться слишком долго: близился час, когда врачу пришлось бы уделить все внимание пациентке; моряк же, со своей стороны, прятал под личиной безразличия неподдельный страх. Как избавиться от неудобного свидетеля, который того и гляди выведет его на чистую воду и узнает его тайну? Резко прервать разговор? И перейти от слов к делу? Силой заполучить то, что противник не пожелал дать с миром, отвергнув великолепные предложения, которые были ему сделаны? Моряк перебирал в голове все эти мысли с лихорадочным пылом, ожидая удобного случая, чтобы принять решение, когда противник наконец раскроет ему эту непостижимую тайну и выдаст свои помыслы. И тогда-то, оценив степень опасности, он сумеет принять действенные меры и даже, если понадобится, прибегнуть к крайним средствам.

Достигнув определенного предела, человек ни перед чем не останавливается — каковы бы ни были уготовленные ему препятствия, он сокрушает их либо погибает. Таково было сейчас умонастроение моряка, хотя неимоверным усилием воли он скрывает свои чувства: первым делом он хотел знать все — и этой причины было довольно, чтобы сдерживать свой гнев, не давая ему вырваться наружу.

А врача, казалось, вполне серьезно заботило, как бы еще пуще распалить воображение собеседника. Добившись наконец, к своему удовлетворению, задуманного, он выпрямился, взглянул на роженицу, повернулся к моряку, который сидел все так же, откинувшись на спинку кресла и закрыв глаза, два-три раза откашлялся и, покончив с церемониями, повел свой рассказ:

— Сударь, — сказал он елейным голосом, в котором, однако, сквозила колкая ирония, — я не стану долго злоупотреблять вашим терпением. Для вящей занимательности история должна быть прежде всего короткой. Та же, которую вам предстоит услышать, удовлетворяет этому условию вполне. На первый взгляд это самая обыкновенная история о девушке, обольщенной и, хуже того, обманутой человеком, которому она отдала свое сердце. История и впрямь самая что ни на есть обычная, даже банальная, ведь такое в наши дни случается сплошь и рядом. И я не стал бы вам докучать ею, если б она не выходила за рамки заурядных салонных интрижек, и все благодаря мудрости и верности бедной девушки, с одной стороны, и коварству ее гнусного обольстителя — с другой.

— А? Что вы сказали? — вдруг, приподнимаясь, зло воскликнул моряк.

— Я сказал — коварству ее гнусного обольстителя, — приторно-сладким тоном продолжал врач.

— Валяйте дальше!

— Вам уже интересно?

— Может, и так. Вы же неспроста взялись рассказывать мне свою историю, высосанную из пальца...

— Простите, сударь, моя история, если угодно, правдивая.

— Пусть так! Но, повторяю, неспроста же?

— Да, сударь.

— Что же у вас за цель?

— Предоставляю вам, сударь, догадаться самому. Впрочем, если в двух словах, вы вольны остановить меня, как только все поймете.

— С чего вы взяли, что я стану вас прерывать?

— Как знать! Быть может, мой рассказ придется вам не по душе. К тому же прикусить язык для меня проще простого.

— Простите, сударь, но вы хотели говорить, вопреки моему желанию вас слушать. Вы начали, так надобно закончить. Теперь уже я настаиваю, чтобы вы досказали свою историю. Вы произнесли два слова, и мне угодно, чтобы вы объяснились.

— Охотно, сударь, тем паче что те два слова, показавшиеся вам крепкими, лично мне представляются чересчур мягкими применительно к злодеянию, в котором повинен герой моей печальной истории. Итак, одного молодого человека, неотступно преследуемого конной стражей (он был ранен двумя выстрелами; с одним обломком шпаги в руке, он чувствовал, что силы оставляют его вместе с кровью, хлещущей из ран, и готов сдаться с одной лишь надеждой на погибель, окажись он в руках тех, кто гонится за ним по пятам и от кого ему не будет пощады, ибо, удирая, троих из них он убил, а четвертого серьезно ранил)... Так вот, этого молодого человека чудесным образом спас незнакомец, который выскочил из лесу прямо на стражников и обратил их в бегство после отчаянной, хотя и длившейся не больше четверти часа схватки, из которой он вышел победителем ценой глубокой раны правой руки. Незнакомец, невзирая на ранение, поднял несчастного юношу, растянувшегося посреди дороги почти без признаков жизни, взвалил себе на плечи и сам, обессиленный, едва не валясь с ног, дотащил его до замка, где жила его матушка вместе с его же юной сестрой и немногочисленной челядью. В замке несчастного юношу окружили самыми чуткими заботами, и, дабы уберечь от гонителей, ему отвели потайную комнату. А через пару дней после случившегося нагрянула конная полиция. Юноша, которого приняли с таким радушием, оказался государственным преступником, и за его голову была назначена награда. Тогда же спасителю стало известно и имя спасенного, поскольку прежде он все никак не решался его об этом расспросить. И вышло так, что их семьи разделяла лютая ненависть — они были непримиримыми врагами. Но мысль о легкой мести через предательство ни разу не пришла в голову приютившему под своей крышей врага. Стражники перевернули весь замок вверх дном и в конце концов убрались восвояси, потому как ничего не нашли. Ну а чем же герой этой истории отплатил своему спасителю за благородство души? Гнусной и постыдной изменой, соблазнив сестру того, кому был обязан жизнью. Чистой, невинной, преданной девушке на пару с матерью выпало заботиться о раненом — выхаживать его. Не смея посвятить в свою тайну ни одну живую душу, мать и дочь поочередно, и никогда вместе — из страха вызвать подозрения, наведывались к раненому в потайную комнату и дарили ему утешение. И вот в один из таких приходов человек этот, в чьей порочной душе не осталось ни единого благородного чувства, коварно овладел сердцем девушки, вынудив ее забыть про долг перед собой и теми, чье имя, до той поры ничем не запятнанное, она носила. Его проступок был тем более омерзителен, поскольку бедное дитя осталось наедине со своей матушкой — без сильной защиты и опоры. Ее брату пришлось нежданно покинуть Францию спустя недели две после того, как он дал приют этому человеку. Жалкий мерзавец все знал, потому как перед отъездом избавитель наведался к нему с такими благородными словами: «Наши семьи были давними врагами, но после того, что случилось, мы больше не вправе ненавидеть друг друга — отныне мы братья. Я перепоручаю вам матушку с сестрой и засим прощаюсь!»

— Сударь, — гневно вскричал моряк, резко вскакивая с места, — берегитесь!

— Кого и чего мне беречься, сударь, скажите на милость? — спокойно спросил врач. — Уж не усомнились ли вы, часом, в правдивости моей истории? Думаю, вряд ли, ибо я располагаю всеми тому доказательствами, — едким тоном прибавил он.

Моряк весь так и напрягся, метнул пылающий взгляд на бесстрастного собеседника и сунул руку под камзол, словно потянувшись за спрятанным там оружием.

— Нет, — ледяным тоном проговорил он, — у меня нет ни малейшего сомнения в правдивости истории, которую вам было угодно мне поведать, а в доказательство...

— Того, что, ежели я не поостерегусь, — холодно прервал его врач, — вы меня убьете.

— Сударь! — негодующе бросил моряк и отрицательно махнул рукой.

— Не надо шума, подумайте о несчастной на этом ложе скорби, — продолжал доктор добродушно-насмешливым тоном. — И перестаньте цепляться за кинжал — все равно же не пустите его в ход против меня. Лучше сядьте-ка обратно в кресло, и давайте объяснимся. Поверьте, это поможет в ваших делах куда больше, нежели кровавый план, что засел у вас в голове.

— Довольно оскорбительных намеков, сударь! Я хочу сказать только одно слово и сделать только одно дело...

— Знаю. Но вы ничего не скажете и ничего не сделаете.

— Ей-богу, мы еще поглядим!

С этими словами он развернулся и направился к двери.

— Хотите, чтобы я снял маску перед вашими сообщниками? Что ж, если угодно, сударь.

— Да какая мне разница, снимете вы маску перед моими людьми или нет! Неужто думаете испугать меня своей глупой угрозой?

— Нет, разумеется, только как бы вы потом не пожалели, что посвятили своих людей, как вы их сами называете, в тайну одного дела, с которым, из уважения к двум благородным родам и из чувства дружбы к вашему отцу, я хотел бы покончить без лишнего шума и наедине с вами.

— К моему отцу? Вы помянули моего отца?

— С чего бы мне не помянуть его, коли я один из самых старых и верных его друзей? — с оттенком грусти отвечал врач.

— Сударь, — сказал моряк дрожащим от гнева голосом, — я требую, чтобы вы показали свое лицо, мне хочется знать, кто вы такой. О, право, не стоит дольше играть со мной!

— А я и не собираюсь, и вот вам доказательство! — молвил врач, срывая с себя маску. — Глядите же, господин принц де Монлор!

— Доктор Гено, врач королевы-матери и кардинала! — в ужасе вскричал тот, кого только что нарекли титулом принца.

— Да, сударь, — продолжал врач, чуть побледнев, возможно, оттого, что реакция собеседника оказалась слишком бурной, но по-прежнему сохраняя хладнокровие и достоинство.

— Вы здесь? Вы, о боже! — воскликнул моряк, тяжело рухнув в кресло. — Зачем вы в этой дыре?

— Чтобы не дать вам совершить преступление.

— Господи! Боже мой!.. — твердил моряк, даже не сознавая, что говорит. — Я пропал!

— Да нет, напротив, вы спасены. Или вы считаете меня своим врагом — меня, свидетеля вашего рождения, принявшего вас на руки, как только ваша матушка разрешилась от бремени?

— Что же делать?.. — вопрошал моряк, с яростью сорвав с себя маску и вновь принявшись мерить шагами комнату.

— Выслушать меня и, главное, остыть, дитя мое, — отвечал врач с нескрываемой добротой.

— Да что вы можете мне сказать, доктор? Ваши утешения, какими бы добрыми они ни были, а ведь вы, я знаю, всегда были добры ко мне... ваши утешения не достигнут цели, как вы надеетесь. Доверие ко мне при дворе уже утрачено раз и навсегда. Я обесчещен. Я позволил увлечь себя в такую бездну, из которой для меня лишь один выход — смерть.

— Вы заговариваетесь, Гастон. Доверие к вам сильно, как никогда. Королева с кардиналом ни о чем не знают. А что касается вашей чести, ей ничто не угрожает, поскольку преступление, на которое вас сподвигали, отныне...

— О, клянусь вам! — с жаром воскликнул моряк. — Бедный милый ангел! Я огражу ее от всех, даже...

— Даже если пойдете против своего брата? Ну что ж, Гастон, ловлю вас на слове и рассчитываю на него.

— Только скажите честно... моя репутация при дворе?..

— Я когда-либо кривил душой?

— Простите, старый мой друг, я потерял рассудок.

— Теперь-то вы готовы выслушать меня?

— Да, тем более что мне не терпится узнать, волею какого случая, а может, рока вы оказались замешаны во все это.

— Случай и рок здесь ни при чем, друг мой. Как вы, верно, и сами знаете, родом я из этих мест и владею здесь кое-какими землями. Одно из моих владений, куда я наезжаю всякий раз, когда дела и обязанности предоставляют мне редкие свободные дни, расположено в окрестностях Люсона — на расстоянии двух ружейных выстрелов, не больше, от родового замка графов де Манфреди-Лабом, которых вы, как заклятый враг, знаете лучше, чем кто бы то ни было, тех, что последовали за королевой Екатериной Медичи, когда она прибыла во Францию.

— Ненависть эта стара, доктор. И начало свое она ведет от Варфоломеевской ночи3.

— Знаю-знаю. Вы тогда были гугенотами, а Манфреди-Лабомы, ближайшие сторонники королевы, — рьяными католиками, каковыми они остались и поныне. Но не будем об этом пока. Теперь оба ваших рода одной веры и ненависть между вами уж давно должна была бы поутихнуть.

— Что до меня, доктор, уверяю вас...

— Да-да, — насмешливо молвил тот, — и у вас, признайтесь, есть замечательное свойство возобновлять отношения. Но, повторяю, оставим это. Я близкий друг этого семейства и крестный отец бедной Санции. Она-то мне все и поведала. И эту тайну я сохранил в глубине моего сердца. Только я теперь и знаю...

— Ошибаетесь, доктор, — раздался резкий, суровый голос. — Я тоже знаю ее, эту тайну!

Оба собеседника вздрогнули, точно от укуса змеи, и разом обратили взор в глубину комнаты, где неподвижно стоял какой-то человек, придерживавший левой рукой полог гардины.

— О, этого-то я и боялся! — с болью в голосе проговорил доктор.

— Людовик де Манфреди-Лабом! — изумился принц. — Так вы предали меня, доктор!

— Никто вас не предавал, господин принц де Монлор, — строго молвил человек, появившийся столь странным образом. — Санция написала мне. А не я ли брат ей и глава рода, ответственный за ее благополучие?

С этими словами он приподнял полог гобелена, скрывавшего потайной вход, через который ему и удалось попасть в комнату, и запер дверь на засов.

— Я вынужден принять свои меры предосторожности, чтобы никто не помешал нашему разговору, — холодно обратился он к двум нашим героям, глядевшим на него с удивлением и страхом.

— Я к вашим услугам, господин граф, — поднимаясь, сказал принц.

Какое-то мгновение враги мерили друг друга взглядом, не говоря ни слова, и в их глазах сверкала заклятая ненависть, раздиравшая им сердца.

Анри-Шарль-Луи-Гастон де ла Ферте, граф Шалю, принц-герцог де Монлор, принадлежал к одному из самых знатных и древних семейств в Пуату — принцев Тальмон и по праву первородства считался прямым наследником рода, осененного величием, благородством и, говоря точнее, славой, коими Франция обладала в те времена. Род его был несметно богат и пользовался огромным влиянием в провинциях Пуату и Анжу, где всегда играл видную роль.

Принц де Монлор был элегантным, благородным молодым человеком лет двадцати четырех — двадцати пяти, с мужественными чертами и гладкой, белой, как у женщины, кожей; его большие черные глаза с длинными ресницами, оттенявшими щеки, излучали мягкий, добрый взгляд, но в гневе они готовы были метать громы и молнии; его каштановые, от природы вьющиеся волосы ниспадали на плечи длинными прядями, а игриво вздернутые усы придавали лицу выражение удали, делая его еще более привлекательным.



Грубое платье, что сейчас было на нем, нисколько его не портило, — напротив, оно лишний раз подчеркивало его точеную фигуру и врожденное изящество манер.

Между тем граф Людовик де Манфреди-Лабом манерами и осанкой являл собой полную противоположность принца де Монлора: он был плотно закутан в матросский плащ, защищавший от ледяного ветра, налетавшего шквалами, и в просмоленной холщовой шляпе, которую моряки называют зюйдвесткой и у которой поля сзади спускаются аж до середины спины. Его наряд дополняли широкие короткие штаны, стянутые на бедрах желтым кожаным ремнем, с торчавшей из-под него парой пистолетов, топориком и кинжалом.

Граф, как можно предположить из вышесказанного, был итальянцем по крови и принадлежал к тому светловолосому типу своей расы, прекрасной и ценимой по эту сторону Альп, которую Рафаэль, почитавший ее едва ли не за божественную, воплощал в образах своих белокурых мадонн. Казалось, граф обладал невероятной силой: роста он был чуть выше среднего, коренаст и плотно сложен. Пройдя в комнату, он машинально швырнул зюйдвестку в кресло, обнажив голову, обрамленную пышными вьющимися рыжеватыми волосами до плеч, сливавшимися с такой же светло-рыжей бородой. В его больших серых глазах отражались ум и проницательность, а взгляд был прямой и чистый. Открытый лоб, нос с легкой горбинкой, чувственные губы, скрывавшие ослепительно-белые зубы, — все это придавало бы графу еще больше привлекательности, если б не резкость и холодная решимость, делавшие его лицо мрачным и излишне суровым. Хотя от дождя, солнца, стужи и зноя кожа его изрядно огрубела и лоб прорезали преждевременные морщины, а лицо обрело почти что кирпичный оттенок, можно было догадаться, что графу не больше двадцати семи — двадцати восьми лет. Он обладал особой, свойственной морякам крепкой статью: у него были слегка согбенные, необычайно широкие плечи, длинные руки, бугрившиеся узлами мышц, твердых, как канаты, и широкие кисти.

Подобно всем заправским морякам, ходил он вразвалку, чуть склонив голову на грудь, как будто под ним была не твердь земная, а вечно качающаяся корабельная палуба.

— Я слышал весь ваш разговор, — молвил он бесстрастным голосом. — Вот уже два часа кряду сижу я здесь в засаде, за этим гобеленом, точно тигр, подстерегающий добычу. И сказать по чести, ничего нового для себя я не узнал, о чем предупреждаю вас, дабы скорее перейти к делу и не тратить время на пустую болтовню. Ведь вы не меньше моего заинтересованы в том, чтобы быстрее со всем этим покончить, не так ли, господин де Монлор?

— Правда ваша, сударь, я хочу этого больше всего на свете, — холодно ответствовал принц.

— Не волнуйтесь, мы живо перейдем к делу. А чтобы у вас не сложилось превратного мнения о моих теперешних действиях, я должен предупредить вас еще кое о чем. Ваш брат, досточтимый аббат де Сен-Мор-ле-Пари, маркиз де Ларош-Талье, имел со мной несколько резкую беседу, и после оной я пронзил его своей шпагой.

— Сударь! — вскричал принц.

— Да не тревожьтесь вы за него, — продолжал граф с хладнокровием, казавшимся сейчас тем более угрожающим, что он сдерживал в себе кипучую ярость. — Через несколько мгновений это станет заботой доктора. Я искренне желаю, чтобы он выходил его, хотя и опасаюсь обратного.

— Господин граф, — гневно прервал его молодой принц, — прошу, перестаньте насмехаться, являя нам пример дурного тона. Я готов принять вашу игру.

— Терпение, мой благородный друг, не бойтесь, еще успеется! — продолжал граф, ничуть не утратив присутствия духа. — Но прежде нам стоит оговорить правила, а мне остается лишь предупредить вас о том, что вам нечего рассчитывать на своих людей: они все мои пленники, да и люгер ваш у меня в руках.

— Как я погляжу, — сказал молодой принц с презрительной усмешкой, — вы промышляете разбоем и у берегов Франции. Рад был это узнать!

— Каждый делает, что может, сударь. Что же до ваших угроз, не вам осуждать ремесло, более или менее доходное, коим я занимаюсь. А посему я нисколько не тревожусь на сей счет. Дверь же в комнату я запер по старой привычке к осторожности. Ну а сказав вам то, что сказал, и сделав то, что сделал, я попросту хотел убедить вас, чтобы вы взяли в толк: мы здесь одни, лицом к лицу, вооруженные лишь обоюдной неприязнью и без всякой надежды на помощь откуда бы то ни было. Так что давайте-ка, господин принц де Монлор, с вашего позволенья, поболтаем, как старые друзья, коими мы и остаемся. — Последние слова граф отчеканил с устрашающей четкостью. — И я жду, что у вас есть что мне сказать, — прибавил он.

— Буду краток, господин граф, — отвечал молодой принц с пренебрежительным высокомерием. — Как вы сами сказали, всякие объяснения между нами — дело пустое. Вам угодно получить удовлетворение, да будет так! Я готов его дать вам в самой полной и убедительной мере, как вы того желаете.

— Золотые слова, сударь, жаль только, что чаще всего они расходятся у вас с делами! Не знаю почему, но в глубине души мне кажется, что, скажи я вам, чего от вас хочу, вы дадите мне от ворот поворот.

— Не сомневайтесь, сударь, повторяю, я готов дать вам удовлетворение, о чем бы вы ни просили, кроме, пожалуй, одной вещи.

— А! — заметил граф со зловещей усмешкой. — Вот уже имеем и одно исключение!

— Да, сударь, одно-единственное. Касательно всего, что составляет мою собственность и принадлежит мне, ваше право, требуйте чего угодно.

— Рад слышать! — с горечью проговорил граф.

— Но, — продолжал молодой принц, — есть благо, которого я не смею касаться никоим образом, поскольку принадлежит оно не только мне, но и всей моей семье, и его передали мне по длинной линии предков чистым и незапятнанным. Благо это — мое имя, и я не вправе ни опорочить его, ни обесчестить, поскольку мне в свою очередь надлежит передать его тем, кто будет после меня, таким, каким оно досталось мне.

— Ах, ну конечно! — судорожно воскликнул граф. — Честь вашего имени! А честь моего имени, стало быть, для вас пустой звук? Но разве мой род не такой же благородный и древний, как ваш? И вы еще могли вообразить себе, пусть даже на миг, что бесчестье, которое вам так трудно снести, вам, изменнику и трусу, лично я мог бы легко пережить, я, которого вы столь хладнокровно обесчестили! О, какая дерзость, милостивый государь!

— Так что же вам угодно, сударь?

— Что мне угодно?! — вскричал граф дрожащим голосом. — Сейчас узнаете, господин принц де Монлор. А угодно мне предать вас позору, каким вы посмели покрыть мое имя, которым я дорожу побольше, нежели вы своим, ибо я всегда нес его высоко перед всеми! Мне угодно поставить вам неизгладимое клеймо, благодаря которому вас везде и всюду узнают с первого же взгляда и поймут, кто вы есть на самом деле…