Французское искусство жить не напрягаясь

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Рекомендуем книги по теме

Тонкое искусство пофигизма: Парадоксальный способ жить счастливо

Марк Мэнсон

Четыре тысячи недель: Тайм-менеджмент для смертных

Оливер Беркман

Agile life: Как вывести жизнь на новую орбиту, используя методы agile-планирования, нейрофизиологию и самокоучинг

Катерина Ленгольд

Вернуть вкус к жизни: Что делать, когда вроде все хорошо, но счастья и радости мало

Наталья Керре

Введение

Эта книга родилась в результате беседы с моим редактором Эльзой Лафон. Вернее, с моей приятельницей Эльзой Лафон, поскольку в тот момент мы не работали, а ужинали. Никакие профессиональные темы мы не обсуждали — то есть не пытались наметить очертания проекта или обсудить условия контракта. Это был разговор ради разговора за самым обычным семейным ужином и бутылочкой хорошего вина. К слову, я даже не могу вспомнить, о чем мы говорили. Может, о детях, которые носились по дому, хотя им пора было спать. Знали бы вы, как мы измучились, призывая их к порядку, причем безрезультатно… Потом мы решили, что, пожалуй, лучше всего оставить детей в покое и дождаться, пока они набегаются и устанут, — все равно рано или поздно это произойдет. В конце концов, вечер был в некоторой мере особенный — на следующий день начинались школьные каникулы. Что может быть приятнее для ребенка, чем заснуть на диване под разговоры взрослых? Лечь спать поздно — лечь счастливым. Так и рождаются теплые воспоминания… «Ты абсолютно прав, — сказала Эльза. — Зачем лишний раз напрягаться? Давай еще по бокальчику».

Вскоре дети заснули — без каких-либо усилий с нашей стороны. Мы даже не сразу это заметили. «Ну вот, легче легкого», — улыбнулась Эльза. Видимо, в тот момент мы и заговорили на эту тему. Легкость — удивительный предмет. Нам вечно кажется, будто для достижения сколько-нибудь ощутимых результатов нужно прикладывать невероятные усилия. Нужно страдать ради красоты и усердно трудиться ради всего на свете — чтобы соблазнить женщину (или мужчину), научиться играть на пианино или в теннис, заговорить на иностранном языке. Даже психологи говорят о «работе над собой» — ведь нас с детства учат, что за все нужно платить: «без труда не выловишь и рыбку из пруда», ничего не дается просто так.

Но я уверен в обратном. В некоторых случаях усилия не только бесполезны, но и вредны. К примеру, еще никто не стал красивее от страданий. (Если, конечно, человек не получает от них удовольствие.) Красота — это скорее умиротворение, спокойствие и гармония с собой. Нет-нет, я не говорю, что вообще не нужно прилагать усилия — никогда и ни к чему. Просто есть цели, которых можно достичь лишь окольными путями. Оставив любые попытки без какой бы то ни было задней мысли. Перестав стремиться. Другими словами, действуя легко. Возьмем, например, обольщение. Что может быть менее соблазнительным, чем человек, который изо всех сил пытается вас соблазнить? Это чересчур прямолинейно: не остается места ни воображению, ни непринужденности. Любая попытка обречена на провал. Строго говоря, соблазнитель проиграл еще до того, как начал действовать. Все очевидно: человек, который пытается понравиться, становится неловким — а это как раз то, чего хочется избежать. Но верно и обратное: что может быть соблазнительнее, чем тот, кто не разыгрывает спектакль, а просто рад находиться рядом с вами и вести себя естественно? Соблазнение — искусство добиваться успеха без усилий. Все дело в шарме. Результат в этом случае тоже известен заранее — и мы это понимаем. Искра между двумя людьми или вспыхнет, или нет. Так зачем же стесняться или терять дар речи рядом с объектом своих желаний? Это ведь не цель, которой нужно добиться, и не вершина, которую нужно покорить.

Давайте рассмотрим другой пример: приготовление пищи. Представьте, что за увлекательным разговором с подругой вы забыли выключить газ под шкварчащей сковородкой. Что ж, теперь лук вкусно карамелизуется. К мытью посуды это тоже относится: если что-то пригорело, многострадальную сковородку проще замочить, чем яростно оттирать. Повторюсь: я не говорю, что никогда не нужно яростно оттирать запачканную посуду. Просто важно знать, когда это бесполезно или бессмысленно. Позволить времени сделать часть работы не означает сидеть сложа руки. Это означает действовать эффективно.

Мне нравятся «аэропортные» книги — те, которые покупаешь прямо перед вылетом и почитываешь, то и дело глядя в иллюминатор. Такие книги не завладевают вниманием полностью, но незаметно меняют и наше поведение, и наш взгляд на окружающий мир. Не совсем философия, не совсем публицистика, не совсем «литература саморазвития». Это скорее журналистика идей — а-ля Малкольм Гладуэлл[1], который проявляет интерес к какой-то концепции, изучает, как она меняет нашу с вами жизнь, и пишет об этом статью или книгу. Если бы я решил опубликовать «аэропортную» книгу, то посвятил бы ее легкости…

И тут Эльза поставила бокал на стол: «Отлично, и когда же мы публикуемся?»

В тот вечер и родилась эта книга: за дружеским ужином, в ходе беседы, которая, казалось бы, ни к чему не вела. Она появилась на свет в той же манере, которой и посвящена: с легкостью. Не было какого-то специального «проекта», усилий, договоренностей о намерениях, переговоров; никто никого ни в чем не убеждал. Все было очевидно. Это книга, которую вы сейчас держите в руках. Надеюсь, она справится со своей задачей так же, как и была написана: без усилий. Хочу, чтобы вы почувствовали исходящий от нее дух легкости и живости — такой же, как у разговора, который вдохновил на ее создание.

1

Продолжайте

Такое чувство,
будто ничего еще не началось.

Альберто Джакометти

Самое сложное — начать. С какой стороны подойти? В каком порядке делать? Таких вопросов не возникает, когда вы общаетесь с кем-нибудь за бокалом вина. Вы просто говорите то, что хотите сказать, и совсем не думаете о последовательности. Разговор течет сам собой, и его просто нужно поддерживать. Но с писательством все по-другому: как только приступаешь, появляются сложности. Скажу откровенно: я переписывал начало книги бессчетное число раз — даже не помню сколько. Зачеркивал и начинал заново. Всем известен миф о певце и музыканте Орфее, который отправился в подземное царство спасать жену Эвридику. Я, подобно Орфею, тоже оглядывался назад — теряя все, что мне удалось выхватить из небытия. Однако в случае с Орфеем Аид, бог подземного царства, был предельно честен: «Орфей, раз уж ты так прекрасно играешь на флейте, я сделаю единственное исключение и позволю тебе вернуть жену из царства мертвых. Но при одном условии — ты не должен оборачиваться и смотреть на нее, пока вы не выйдете на свет. Ни разу. Согласен?» Яснее ясного. Никакого текста мелким шрифтом в контракте. Все обговорено, пусть условие и кажется немного странным. Почему, спрашивается, Орфею нельзя смотреть на жену? Это правило так и тянет нарушить, правда? Однако греческие мифы — это не просто рассказы: они пронизаны мудростью, но в доступной форме. И в этом случае совет очевиден: если хочешь добиться цели, не думай ни о чем другом. Иди вперед и не оглядывайся.

Почему? Вы и сами знаете ответ. Потому что иначе закрадываются сомнения и вы спотыкаетесь, теряете темп. Перестаете действовать и доверять чутью, погружаясь в размышления. Засомневались — проиграли. Это касается и робкого влюбленного, и канатоходца над землей, и официанта с подносом. Канатоходец всегда смотрит прямо вперед — не вниз, не вбок, не вверх. Он будто цепляется взглядом за невидимую нить, которая его поддерживает. Официант рискует куда меньше, но тоже вынужден держать равновесие, пока идет вперед с подносом, заставленным хрупкой посудой и напитками, которые вот-вот прольются, и расчищает себе путь, то и дело покрикивая: «Разрешите!» Должно быть, Моисей так же переходил через Красное море. Смелым судьба помогает. Не оглядывайтесь, продолжайте идти вперед.

* * *

Сегодня я приступаю к работе. Я долго (слишком долго) готовился и теперь отправляюсь в путь, не собираясь оглядываться. Зачем я это делаю? Чтобы проверить, получится ли. Надеяться, что эта книга напишет себя сама, было бы слишком, но она может родиться благодаря методу, который сама же и проповедует. Доказать своим собственным примером, что изложенные в ней советы дельные. Откуда они взялись? Я не выдумал их из головы, уверяю вас. Но я проверил каждый из них на себе. Все эти советы я почерпнул из встреч с людьми и чтения книг. Я применяю их в быту так часто, что даже не замечаю этого. Они заимствованы у философов, художников и спортсменов — а зачастую и у вымышленных персонажей. Я опирался и на тех, кто склонен действовать, и на тех, кто любит поразмышлять (иногда оба качества сочетались в одном человеке). Декарт, Монтень, Бергсон, Башляр, Паскаль, Сирано де Бержерак, Роден, Жерар Депардье, Наполеон, Янник Ноа, Зинедин Зидан, Стендаль, Франсуаза Саган, философ Ален (Эмиль-Огюст Шартье), шеф-повар Ален Пассар, канатоходец Филипп Пети, психоаналитик Франсуа Рустан, ныряльщик Жак Майоль, пианистка Элен Гримо — вот неполный список имен. Вы познакомитесь с ними по ходу чтения. Словом, я жал на все педали.

А педали эти, как вы могли заметить, от французского велосипеда. И это не случайно. Разумеется, я и сам француз, поэтому отталкиваюсь от того, что знаю, в надежде от частного перейти к общему. Франция, конечно, не присвоила себе понятие, о котором пойдет речь в этой книге, но есть и типично французское представление о легкости. Мы с вами тщательно исследуем это представление, а я буду стараться не угодить в ловушку интеллектуального национализма. Быть французом — значит чувствовать лингвистическую и духовную связь с местом, а не с нацией; это вопрос почвы, а не крови. Идею можно считать французской лишь в том случае, если она универсальна. Французский взгляд на жизнь доступен каждому и принадлежит всем: в этом его сила, красота и величие. По выражению поэта и драматурга Шарля Пеги, Декарт был «французским кавалеристом, который задавал темп в истории мысли». Возможно, это действительно так, однако Декарт — в отличие от Пеги, который служил и погиб в Первой мировой в звании лейтенанта, — стал солдатом не из-за патриотизма, а из-за желания путешествовать и увидеть мир. Пеги намекал, что стиль и идеи Декарта были безусловно — и исключительно — французскими, однако его метод, который делал мышление таким же простым, как и само существование, на самом деле не принадлежит никому. Утверждение «я мыслю, следовательно, я существую» очевидно и универсально. Именно поэтому немецкий философ Гегель имел полное право сказать, что Декарт — герой всей современной философии, а не только французской. Идеи принадлежат тем, кто их понимает, а методы — тем, кто ими пользуется.

Когда мы говорим «Франция», то сама Франция для нас — не более чем идея (une certaine idee), которая существует в общественном сознании в концентрированной форме: «Париж». Он же, в свою очередь, представляет собой международный символ самых разных свобод, мечту мыслителей и художников. О таком Париже рассказывает Эльза Триоле, муза Луи Арагона, в работе под чарующим названием «Незваные гости»[2] (Le Rendez-vous des étrangers). Это Париж, где Пикассо из Испании, Шагал из России и Джакометти из Швейцарии чувствовали себя как дома и не без причин:

Люди с Монпарнаса образовывали своего рода Иностранный легион, но у них на совести не было другого преступления, кроме того, что они находились вдали от своей родины, родни, порвали со своей средой. <…> Париж предоставил нам этот уголок. <…> Эта среда, состоявшая из людей, находившихся вне какой бы то ни было среды, была такой же принадлежностью Парижа, как собор Парижской Богоматери и Эйфелева башня. Когда из кучки этих людей фейерверком взвивался гений, то слава его озаряла не какое-нибудь другое, а именно парижское небо.

Когда молодой китайский живописец Чжао Уцзи впервые приехал в Париж в 1948 г., он знал лишь одно-единственное французское слово, одно-единственное заклинание, сродни «Сезам, откройся». Он сказал таксисту: «Монпарнас». Он имел в виду не железнодорожную станцию, а загадочное и легендарное место, предмет грез всех начинающих художников. Там Уцзи и провел остаток своих дней — в студии по соседству с мастерской Джакометти. Китаец по происхождению, но француз по натуре.

Вы уже поняли, к чему я веду: вовсе не обязательно родиться во Франции, чтобы почувствовать влечение к французскому образу жизни. Но что же он собой представляет? Если попытаться дать ему слишком точное описание, то мы упустим его неотъемлемое качество — способность сохранять загадочность и, следовательно, привлекательность. В XVIII в., в эпоху Людовика XIV, или Людовика Великого, выдающиеся мыслители определяли хороший вкус аристократическими фразами je ne sais quoi (буквально «то, не знаю что», неуловимое нечто) или presque rien (почти ничего), которые указывали на разницу между шедевром и всем остальным. Успех связывали не c тем, сколько в него было вложено труда, а, напротив, с отсутствием видимых усилий: с естественностью и кажущейся легкостью, с которой художник достигал своих целей. Безусловно, художник трудится, но он, как талантливый фокусник или человек с хорошими манерами, не должен этого показывать. Получается, французское искусство легкости и непринужденности, где порицается тяжелый труд, восходит к Grand Siècle — XVIII в., или Великому веку, — и его духу королевского двора. Буржуазное общество, порожденное революцией, по понятным причинам придерживалось противоположного подхода, яростно отстаивая ценность труда и равенство. Чтобы обратить на себя внимание, человек должен был это заслужить, а не просто родиться в нужной семье. Так что за работу, граждане! Любопытно, что представление о легкости, в высшей степени «королевское», сохранилось. Будто революция не уничтожила королевскую власть, а распространила ее на всех, превратив каждого гражданина в монарха. «Король умер, да здравствую я!» Возможно, именно этим объясняется то, что французы недисциплинированны, капризны и так любят пожаловаться: в каждом есть королевская жилка, из-за чего человек заботится лишь о своем удовольствии. Добавьте к этому любовь к изысканной еде, острое чувство личной свободы, вкус к красоте и желание всегда быть правым. Так получается приблизительная и в то же время точная формула je ne sais quoi, которая придает французской душе неповторимый оттенок. Это смесь благородного высокомерия и обычной наглости, серьезности в легкомысленном и легкомысленности в серьезном. Одним словом, стремление к непринужденности, равнозначное элегантности и наслаждению. В крайней степени такая непринужденность принимает форму «тщательной небрежности»: на ее подготовку ушли часы, однако человек ведет себя так, будто только-только встал с постели. Это намеренная «взлохмаченность»: я только что от парикмахера, но никто не должен об этом догадываться. Я провела у зеркала несколько часов, чтобы выглядеть естественно и непринужденно. Я работал над этой страницей пару месяцев, но вам должно казаться, будто я написал ее за пять секунд. Истинное изящество всегда смотрится абсолютно естественно. Важно понимать: добиться непринужденности — целое искусство. Возможно, даже вершина искусства. В мире нет ничего сложнее. За исключением, пожалуй, одного — еще более тонкого и более трудного: не довольствоваться видимостью непринужденности, а ощущать ее внутри, жить ею. Она должна присутствовать не в виде вспышек, кратких моментов благодати, а постоянно и неотъемлемо. «Удовольствие — это легко, но нужно научиться быть счастливым», — говорил Гастон Башляр. Перейти от удовольствия к счастью — задача сложная. Башляр преподавал в Сорбонне: его отличали длинная белая борода, делавшая его похожим на Мерлина, лукавый взгляд и огромная тяга к творчеству, дружбе…