Игры на свежем воздухе

Содержание
1. Недолгая красота осени
2. Катеньки, лебеди и Везувий
3. Здравствуй, Саня
4. Собака кусает дождь
5. Плотина
6. Трещина в небе
7. Конец резидента
8. Сдержанное путешествие по косте, сьерре и сельве
9. Глубинные люди
10. Исцеление
11. Тридесятое царство
12. Глухарь
13. Пастораль
14. Как на речке, на ручью
15. Белая тень

 

 

 

Серийное оформление и оформление обложки
Вадима Пожидаева

Крусанов П.
Игры на свежем воздухе : роман-четки / Павел Крусанов. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2023. — (Азбука-бестселлер. Русская проза).

ISBN 978-5-389-23860-2

18+

Новая книга Павла Крусанова, автора «Укуса ангела», «Американской дырки», «Мёртвого языка» и других не менее неожиданных и обсуждаемых сочинений, на этот раз об охоте. Да-да, об охоте в её классическом, тургеневском понимании. Но не был бы Крусанов Крусановым, если бы ограничился банальным изложением охотничьих историй о походах на водоплавающую и боровую дичь. Да, это в новой книге есть, причём рассказано об этом настолько сочно, ярко и со знанием дела, что ты будто бы сам, как в компьютерной имитации, влезаешь в болотные сапоги героя и чавкаешь по болотным хлябям в ожидании счастливого выстрела. Книга на самом деле шире, глубже и удивительней, чем просто про стрельбу из ружья.

И география этой книги — не только Псковщина в окрестностях Новоржева. Здесь есть и перуанская сельва с её тайнами и ночными страхами. Есть и много других дорог, по которым ведёт нас автор, погружая в сложный, подчас непредсказуемый мир внутреннего «я» человека.

И конечно, в книге есть магия, потому что, как сказал автор в одном из интервью: «Литература — не просто игра в слова и смыслы, она наследница вербальной магии, магии заклятия. Только в случае литературы чудо, которое она наговаривает, — особого свойства. После прочтения талантливой книги преображение происходит не снаружи, а внутри тебя. В результате хотя бы и на время, но ты делаешься другим, и через тебя чуточку преображается окружающая реальность».

© П. В. Крусанов, 2023
© Оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2023
Издательство Азбука®

1. Недолгая красота осени

–Коля, а кто это? — Пал Палыч придирчиво рассматривал юркую таксу с умным вопрошающим взглядом и лоснящейся на солнце шёрсткой цвета молочного шоколада. — Давно у тебя?

— Так мы когда с тобой последний раз на норах были? — Усы под носом Николая топорщились щёточкой. — А этот у меня уже чатвёртый год.

— Дельный? — В голосе Пал Палыча брезжило сомнение.

— По-всякому, — последовал сдержанный ответ.

Хозяин таксы — коренастый, плотный, с изборождённым морщинами лицом мужичок лет шестидесяти в вязаной чёрной шапочке-петушке, из-под которой сзади поверх овчинного воротника куртки свисала седовато-русая плеть собранных в хвост волос, — в одной руке держал мешок с двумя лопатами, опознающимися по торчащим черенкам, в другой — разобранное ружьё в коротком чехле и патронташ.

— Это Пётр Ляксеич, — представил спутника Пал Палыч. — На норах не был. Интяресуется.

Само собой, Пал Палыч заранее предупредил приятеля о петербургском госте, давно желавшем посмотреть, как работают умельцы с собакой на барсучьих и лисьих норах, поэтому тот не удивился незнакомцу и вопросов не задавал. Пётр Алексеевич пожал протянутую ему крепкую шершавую ладонь и открыл багажник. Мешок, патронташ и чехол легли на дно. Пал Палыч сел впереди, Николай, подхватив собаку под брюхо, подсадил её в заднюю дверь и следом забрался сам.

— К Соболицам? — уточнил Пал Палыч. — На заворы? [1]

— Туда, — кивнул Николай.

Октябрь уже перевалил венец, но лес ещё не оголился донага — жёлтый, багряный и зелёно-бурый лист до сих пор держался на ветках берёз, ив и осин, хотя изрядно поредел, сбитый осенними ветрами. Несколько хороших ливней могли бы скоро довершить дело, но осень стояла сухая, ясная, лишь изредка небо кропило землю ситным дождиком. Мир оставался по-прежнему цветным, прохладно увядающим, будто забытая зелень на полке холодильника, и, как озноб на коже, слегка зернистым.

Вчера, когда при разговоре с Пал Палычем о грядущей поездке Пётр Алексеевич предложил взять с собой водку, чтобы вместе отметить охоту или просто в знак признательности одарить Николая доброй выпивкой, Пал Палыч сказал: «Ня надо», — пояснив, что Николай, увы, не воздержан. «На няделю, на две улетает, — вздохнул Пал Палыч. — Потом узелок завязывает. Две нядели пройдёт — и опять. Да ещё говорит: мол, Паша, ты со мной ня садись, я после третьей рюмки в драку лезу. Вот такая петрушка. Я с им на норы уже лет восемь ня хожу. Он — в бригаде, я — ня в бригаде. Пушнина ничего тяперь ня стоит. Понимаете? Вот и выходит так как-то... Он ня звонит, и я ня звоню. А в целом — дружим: если встретимся — на похоронах, на крестинах — поговорим. Вот вы приехали, я сразу к нему — срядились».

Между тем Николай Петру Алексеевичу понравился: спокойный, немногословный, без самодовольных ухваток, но и не робкий, что видно по взгляду, и самооценка без ущемлений — не пытается произвести впечатление на незнакомого человека. Понравился и его карий пёс, которого звали коротко — Чек, будто сломали сухую ветку или гранёный карандаш. Пока в дороге Пал Палыч рассказывал Петру Алексеевичу историю своего романа с пчёлами, ни Николай, ни Чек, оба полные достоинства, не проронили с заднего сиденья ни звука — впрочем, возможно, из-за шума мотора и колёс с грубым протектором им было просто не разобрать слов.

— Что касается пчёл, я с ими всю жизнь — наудачу, — делился извивами своей судьбы Пал Палыч. — С восьмидесятого года пчалáми занимаюсь и всё ждал капиталистическое время, чтобы мёд продавать. А потом ждал, когда вступим в ВТО, чтобы наш медок пошёл за бугор. В девяностые немцы приезжали к Веньке Качалову — у него сястра родная в Германии... Это наши немцы, с Поволжья, или откуда там — врать ня буду. Она за него, за немца этого, замуж вышла и туда — в Германию. А тут приехали, мёду попробовали, и он говорит, что такого мёда в Германии ня едал — вкусный. — Лицо у Пал Палыча сделалось вдохновенно-восторженное, как перед радостным свиданием. — И вот он два-три раза приезжал, и всё бярёт по литру, потому что больше через границу провозить няльзя. То есть мёд вообще няльзя провозить — отбирают, но он говорит: «Я на таможне взятку даю, я такого мёда хочу — у нас в Германии такого нет».

— Откуда в Германии мёд... — подыграл Пётр Алексеевич. — У них небось пчёлам не разжужжаться, вся жизнь по науке: без пыльцы, без нектара — на сиропе.

— Вот! — Пал Палыч вознёс вверх указующий перст. — А я-то мотаю на ус и жду, когда в ВТО войдём и за границу торговать можно будет. Думал, тогда сбыт пойдёт — только успевай качать. Вошли, а спросу там на наш мёд нету — никто ня подсуетился, чтоб приезжали заготовители и скупали по пасекам. Поэтому нет развития. — Пал Палыч потускнел. — Я к тому говорю, что я в пчаловодстве, в своём хозяйстве, ня развиваюсь, а иду под дурачка к богатому работать по пчалáм. Там стабильная мне зарплата, и я работаю на хозяина — как он хочет, так и работаю. Но конечно, докуда возможно... — Пал Палыч провёл ребром ладони по колену черту. — Богатые у нас были Салкин в Вяхно и Кузёмов в Посадниково. Я у обоих на пасеках работал. Салкин, правда, только за лето платил, но я всё равно был доволен. А сейчас наступает время... То есть я знал, что Кузёмов — игрался. Салкин тоже поиграл и конец — сельское хозяйство завязал. Кузёмов тоже с этого года кончает с пчаловодством — мне, говорит, это ня надо. Стадо молочное оставляет, а с пчалами — всё. Мне было выгодно по пчаловодству на них работать, а тяперь они отказываются, и надо определяться: снова пять-десять домиков иметь и без денег быть, но с мёдом, либо надо заняться всерьёз.

— Отчего не заняться, раз дело вам знакомое да ещё пó сердцу? — Пётр Алексеевич смотрел на дорогу и удивлялся, как много сорок и соек слетает с обочины трассы, будто у них тут престольный праздник с ярмаркой.

На лугах вдоль дороги сепия пожухлых трав мешалась с влажной зеленью. В садах на полуголых яблонях, словно новогодние ёлочные шары, висели цветные яблоки.

— В этом году я сделал пятьдесят домиков и накачал с пятидесяти домиков, — со значением произнёс Пал Палыч. — И продал мёда на двести тысяч.

— Ого! — присвистнул Пётр Алексеевич и невольно подумал: «А роёв-то на столько ульев где взял? Небось подловил у Кузёмова да у Салкина».

— А ещё раздал... На двести тысяч — это ня точно, потому что я брал и тратил. Это примерно.

— Записывали бы, — подсказал Пётр Алексеевич.

— Ещё чего! — чрезмерно, не равновесно поводу возмутился Пал Палыч. — У меня нет привычки копить в чулок и счёт вести. Деньги — от Сатаны. Пришли — я сразу их потратил. А душа — та от Бога. Почему богатые страдают?

Пётр Алексеевич изобразил на лице живой интерес.

— Потому что у них сатанизма больше, чем души. — В глазах Пал Палыча вспыхнули угли. — Сатанизм душу съедает. Сатана ня только в деньгах, он и в других помыслах дан, и нам нужно себя так вести и так свою жизнь регулировать, чтобы Сатана и со стороны денег душу ня подъел, и со стороны... интимной тоже. Потому что до того можешь дойти, что в педофилы подашься. Или ещё куда. И ты должен себя во всём так вести — всё это регулировать. Даже в охотничьем хозяйстве. Понимаете? Зверь дан, ты возьми, съешь, а ня то что набил и начал торговать, магазин открыл... Это образно. Я к тому, что везде сатанизм тебя преследует, а ты должен его того — маленько побоку.

— Да у вас проповедь готовая, — оценил речь Пётр Алексеевич.

— Я это про пятьдесят домиков. — В глазах Пал Палыча уже блестели не угли — хитреца. — Тоже меру ищу: сколько могу продать, столько продам, а остальное раздам. И мне на душе легче, и Нина ня пилит, что всё куботейнерами с мёдом заставлено. Нам надо прожить так, чтобы и к Сатаны ня попасть, и рядом с Богом... Ня надо к Нему лезть, а — рядышком, с бочкý.

— Теперь, когда придёт пора расплачиваться с кем-то, кому должен, — улыбнулся Пётр Алексеевич, — буду напутствовать: вот деньги, берите, ад надеется на вас.

Не заметили, как миновали Воронкову Ниву, а потом и Соболицы. Впереди от шоссе отворачивала грунтовка.

— Здесь направо, — сказал с заднего сиденья Николай.

 

Вчера Пётр Алексеевич поинтересовался у Пал Палыча, почему Николай продолжает заниматься норной охотой, если пушнина упала в цене и больше не приносит охотнику прибыток. «Сало, — пояснил Пал Палыч. — Барсучий жир вытапливают и продают — средства от туберкулёза лучше нет. И для профилактики. Поллитровая банка три тыщи стоит. А с одного барсука в среднем три литра можно вытопить. Вот и считайте — Коля в прошлом году пять барсуков взял. Только сало в банке должно быть белое, — предупредил Пал Палыч, — как яйцо, как снег. Тогда оно самое хорошее. А если жёлтое или с жалтизной, значит пярежжёно, пяретомлёно в печи. Такое на одной доске по качеству — к свиному внутреннему».

Машину оставили на обочине. Сошли на луг с высокой пожухлой травой и ещё вспыхивающей в ней тут и там поздней зеленью. Сапоги шуршали о сухие стебли и чавкали в низинках, но влажная земля была не топкой. За лугом щетинились чёрные лозовые кусты, сквозь которые пришлось продираться, петляя и отводя от лица ветки. Затем кустарник перешёл в чернолесье, и вскоре глазам открылся большой бугор, одиноко возвышавшийся посреди плоского лесного пространства. Холм был метров семь-восемь в высоту и метров двадцать в диаметре, обликом походя на могильный курган варяжского ярла — не из самых родовитых. За склоны холма цеплялись чахлые деревца, а вершину венчал кряжистый вяз. Пал Палыч подтвердил: бугор рукотворный, памятник эпохи советской мелиорации — сюда свозили землю, когда рыли канавы, осушая окрестные поля, ныне затянутые лесом.

Накануне Пал Палыч рассказывал Петру Алексеевичу, что барсучья нора, как правило, закручена восьмёркой — иной раз по горизонтали, а бывает, что по вертикали, — и имеет несколько тупиковых ответвлений и выходов. Если барсук только взялся рыть себе обиталище, то поначалу может быть и один выход, но обычно — два и больше. Да и зверь этот не отшельник — случается до пяти барсуков живут вместе. А то и не только барсуков... «Копает норы в основном он, — рассказывал Пал Палыч, — барсук. А лиса и енот занимают. Ну, то есть прокопают тоже метр-два, но это чисто пустяки. А так — только барсук. И эти вселяются». — «Лиса прогоняет барсука?» — удивился Пётр Алексеевич. «Зачем? Никто никого ня прогоняет, все там живут: и лиса, и барсук, и енот. Только барсук в зиму идёт в самые нижние норы, на самую нижнюю глубину, енот — на самый верх, потому что у него мех и пух, а лиса в серядине, между ими двоими. Но когда собака начинает гонять, то енот может попасть и вниз, и лиса крутится — там уже няразбериха у них, когда собака гоняет». — «Все вместе, — восхитился Пётр Алексеевич, — как в сказочном теремке...» — «Да, — кивал Пал Палыч, — все вместе: и барсук, и енот, и лиса. И все полаживают. Идёшь, и ня знаешь, кого возьмёшь. Енота выкопал, опять собаку запустил в нору, она снова лает. Выкопал — барсук. Или лиса». Пётр Алексеевич светился от восторга.

У здешнего хозяина в норе было два выхода. Один располагался внизу склона, другой — метрах в четырёх от первого, на той же стороне холма, но чуть правее и выше. Николай пустил Чека в нижний лаз, тот юркнул в дыру — только его и видели; сам охотник тем временем расчехлил и собрал ружьё, заложив в стволы патроны. Вскоре из норы раздался лай, то удаляющийся, то как будто начинающий звучать отчётливей и звонче. Петру Алексеевичу было велено оставаться у входа и слушать — даёт ли Чек голос, а Николай с Пал Палычем, припадая ухом к земле, принялись обследовать холм в попытке определить, где именно пёс облаивает загнанного в тупик барсука. Пал Палыч усердствовал, раскраснелся, переползал с места на место; Николай выглядел спокойнее и деловитее — возможно, просто хотел показать, что ради любопытства городского гостя не расположен рвать жилы, — но и его вязаную шапку-петушок, а заодно и седоватый волосяной хвост, вскоре облепили собранные с земли палые листья.

Чек в глубине норы лаял приглушённо и размеренно, уже не сходя с места.

— Кажись, тут, — сказал Пал Палыч, слушая землю, как врач слушает грудную клетку пациента. — Здесь звончéй всего.

Николай тоже приложил ухо к тому месту, где возился Пал Палыч.

— Похоже, — подтвердил коротко.

Пал Палыч встал на ноги, достал из мешка лопату и принялся энергично копать. Николай сел рядом на землю и положил ружьё на колени.

— Бывает, и по два метра рыть приходится, и пó три, — поделился Пал Палыч с Петром Алексеевичем опытом. — Хорошо, если зямля или песок, а ну как глина — тут заморишься. — Лопата скребнула камень, и Пал Палыч выворотил из земли средних размеров булыжник. — С ней как? Если нора под глиной, под пластом этим идёт, то и собаку ня всякий раз услышишь — глина ход голосу ня даёт. Тогда надо ждать, когда собака выйдет — у ней от лая обезвоживание, вот она и выходит, чтобы снегу хватануть, и опять в нору. Мы раньше барсука с лисой брали в ноябре и позже, когда пяреленяют, — пояснил Пал Палыч. — И тут, как выйдет, надо её, собаку, на поводок, пока ня полезла туда снова, и — домой, а то просидишь у норы ещё два часа. И так весь день — впустую.

Прилетел пёстрый дятел, сел неподалёку на осину, покрутил, сверкая красным затылком, головой — что за люди, чем промышляют? Улетел. Пётр Алексеевич по-прежнему стоял у нижнего лаза, не понимая — взяться ли ему за вторую лопату и помочь Пал Палычу, или его место здесь, на посту слухача. Решил не проявлять инициативу и не уточнять, — если что, старшие товарищи направят.

— А на Лобно как за барсукам ходили помнишь? — обратился Пал Палыч к Николаю. — Там и по чатыре метра копали ямы, там норы глубоко и зямля сыпучая — широко копать приходилось. Ни одного барсука так на Лобно и ня взяли. — Пал Палыч ненадолго замолчал и поправился: — Это что меня касается, я лично ня взял. А другие — ня знаю...

Не успел Пал Палыч заглубиться и на пару штыков лопаты, как из норы показался Чек. Вышел наружу, сверкая шоколадной шёрсткой, будто и не ползал в земляной тьме, окинул взглядом картину внешних обстоятельств, преданно посмотрел в глаза хозяину, задрал лапу, пустил жёлтую струю на ствол чахлой ольхи и не спеша, осознавая свою значимость, вновь отправился в лаз. Вскоре из дыры раздался далёкий лай, на этот раз глуше, как будто в другом регистре. Пал Палыч с Николаем вновь принялись обследовать холм, припадая ухом к земле то тут, то там — на прежнем месте, где начали копать, Чека было уже не слышно.

— Перяшёл барсук, пока пёс отливал, — пояснил Пал Палыч, пластаясь по земле, точно палтус по дну зеленоватой бездны.

Подслушали собаку в новом месте, чуть ниже вяза, и тут уже взялись за дело вдвоём: Пал Палыч орудовал лопатой, Николай извлечённым из мешка топором подрубал корни. Однако вновь не преуспели — Чек в очередной раз, не дав докончить дело землекопам, выскользнул из норы и в поисках хозяина — на месте ли? — обследовал пространство. Теперь он даже не стал задирать лапу, чтобы оправдать нерадивость нуждой.

— Ня хваткий. — В голосе Пал Палыча сквозило разочарование. — Ня держит зверя, нет азарту.

Николай слегка наподдал ладонью псу по заду, снова направляя его в нору, на этот раз через верхний выход, — и всё сначала. Барсук, должно быть, в свой черёд перешёл на новое место, и теперь гавканье из дыры слышалось едва-едва, так что приходилось склоняться к самому отверстию, — при этом далёкий лай то и дело перемежался периодами неопределённой тишины. Петру Алексеевичу опять выпало стоять у лаза — того, откуда яснее можно было разобрать голос Чека, — и давать знать, когда пёс работает, а когда молчит. Пал Палыч и Николай прислушивались к земле, ползая по холму врастопырку, а Пётр Алексеевич переходил от одного выхода к другому и преклонялся долу, стараясь понять, где лай пса звучит отчётливей.

Он как раз стоял у затихшего нижнего и собирался подняться ко второму, когда из дыры вдруг выскочил здоровенный зверь, хватанул, как обжёг, зубами Петра Алексеевича за ногу чуть выше резинового голенища и грузно, но стремительно бросился в мелколесье, за которым густели лозовые кусты. Матёрый барсук размером не уступал барану, и его встопорщенный мех был сед, точно у волка. Николай с опозданием подхватил с земли ружьё и саданул из нижнего ствола по мелькающему среди деревьев с нежданной прытью увальню. Зверь на миг замер, словно получил пинок, обернулся, сверкнув глазом, и рванул дальше, в заросли. Николай ещё раз выстрелил вслед, но барсук уже не останавливался.

— Кажись, задел... — Николай перезарядил ружьё и поспешил вниз, за седым патриархом.

Однако, пока он вставлял в стволы патроны, должно быть, упустил добычу из виду, и теперь, крутя головой, шёл в кусты наудачу, то и дело смотря под ноги в попытке обнаружить в траве след или брызги крови, указывающие путь.

— Наверняка зацепил — он промаха ня даёт. — Пал Палыч следил за шурующим в зарослях Николаем. — Тут лайка нужна. Та след возьмёт, а этот, — он кивнул на выскользнувшего из норы Чека, — ня гож на это дело. Он и в норе чудит. Должно, терялся когда-то, вот тяперь вылазит и проверяет — тут ли хозяин, ня бросил ли. С им толку ня будет. Я с фоксами на норы ходил — эти зверя хорошо держат.

Пётр Алексеевич неприметно, не желая привлекать внимание Пал Палыча, осмотрел ногу в том месте, где его хватил барсук. Штанина была порвана, и прокушенная под коленом икра кровоточила, но не сильно. Он осторожно потрогал рану — ничего, терпимо. В машине есть аптечка — как доберётся, прижжёт йодом.

 

Николай вернулся ни с чем.

— Каким номером бил? — Пал Палыч отряхивал куртку и штаны от листьев.

— Картечь. — Николай вынул из патронташа коричневый патрон и сощурился на маркировку. — Пять и шесть.

Пал Палыч покачал головой.

— Тут восемь с половиной надо. В нём одного сала литров на пять. Я таких здоровых ня видал.

— Тоже первый раз такого вижу. — Николай поправил на голове шапку-петушок, сбитую в кустах ветками набекрень. — Зрелый — пóжил.

Снова запустили Чека в лаз. Тот лаял, гонял кого-то, кто остался в норе, но всякий раз усердия его хватало ненадолго: то и дело пёс вылезал наружу отлить, а барсук тем временем переходил на другое место. Копнули тут и там, потом плюнули — ловить с такой нехваткой собакой здесь было нечего.

— Что-то ня работает сегодня. — Николай слегка шлёпнул нерадивую таксу по уху.

Растянувшись в цепь, пошли сквозь заросли, в которых скрылся сбежавший матёрый — вдруг всё же ранен и залёг в кустах. Благо дорога, где ждала машина, была как раз в той стороне. Однако никаких следов в пёстрой осенней траве найти не удалось, и нигде не видно было капель крови. Зато в зарослях лозы трепетал на ветру шелковистыми нежно-серебряными крылышками лунник, и слух невольно спешил расслышать призрачный звон — так в немом кино Али-Баба над ларцом с сокровищами черпает горстью монеты, и они, не тревожа тишины, проскальзывают между пальцами... Но откуда звон?

Следы и кровь Пал Палыч обнаружил уже на дороге, пройдя метров на сто от машины в оба конца. Побуревшие на глинистой земле редкие брызги вели на другую сторону грунтовки и там снова терялись в зелёно-бурой траве и осеннем опаде. Обошли цепью берёзовую рощицу, но ничего не обнаружили. За рощей открывалось широкое поле, заросшее высокими травами.

— Там, — махнул рукой вдаль Николай, — ещё заворы есть. Туда пошёл. — Усы его недовольно топорщились — жаль было упущенной добычи: оставайся он с ружьём в руках, а не ёрзай ухом по земле, пять литров барсучьего жира были бы его.

— Без лайки ня найти. — Пал Палыч тоже выглядел огорчённым. — В норах отлежится — ты его ня шибко приложил.

Охота была окончена.

Не показывая вида, в душе Пётр Алексеевич радовался, что барсук счастливым образом избежал смерти. Пока шли обратно к машине, перед глазами его вновь и вновь вставала картинка: скачущий вперевалку, будто катит под брюхом шар, большой зверь с полосатой мордой, одетый в седую пышную шубу на подкладке из целительного жира...

 

Рану Пётр Алексеевич промыл и прижёг уже дома. Кровь остановилась, запёкшись коростой, а кожа вокруг прокуса — следы двух клыков были отчётливы, но не слишком глубоки — отдавала синевой. По всему — зверь цапнул впопыхах, походя, не во всю мочь. Если к ране не прикасаться, то она лишь слегка ныла, не доставляя особого беспокойства и не стесняя движений. Тем не менее на всякий случай Пётр Алексеевич залепил её широкой промокашкой бактерицидного пластыря.

Жизнь в деревне проста, как рукопожатие могущественного, но безразличного к тебе существа — оттого и кажется, что иногда это рукопожатие приветливо, а иногда необоснованно сурово. А оно всего лишь равнодушно — не более. Пётр Алексеевич принёс из колодца воды в дом и к подвешенному на столбе уличному умывальнику, протопил печь, разогрел голубцы в консервной банке на ужин. Вышел во двор, а там уже темь. Дни осенью коротки — не успеешь оглянуться, как красота их растаяла.

Первый раз он проснулся посреди ночи от ощущения нового знания, будто во сне выучил урок, и теперь кругозор его удивительным образом расширился — сам собой, без участия личного опыта. Иванюта рассказывал, что именно так к нему приходят стихи. Чувство было новое и странное. Откуда-то Пётр Алексеевич знал, что в норе собаку следует хватать зубами за верхнюю челюсть — тогда ей можно прокусить нос, и она захлебнётся кровью, а в разрытую нору, если охотник после яму не засы́пал, возвращаться не следует — замучает сквозняк.

Поворочавшись под ватным стёганым одеялом, заснул снова.

Второй раз проснулся в холодном поту. За окном стояла тихая лунная ночь, и в этой ночи Пётр Алексеевич был не один. Прислушавшись к ощущениям и оглядев сумрак комнаты — в окно проникал ноющий, словно сквозь зубы сочащийся, свет от повисшей в небе полной луны, — он понял, что комната пуста, а двое — в его голове. Это было нехорошее чувство. Сознание Петра Алексеевича вмещало его самого и кого-то ещё, смутно распознаваемого как затаённая опасность. Вернее, в нём помещалось два сознания, и им было внутри одного тела тесно. Отсюда и угроза — вдруг кукушонок начнёт вертеться в гнезде?

— Ты кто? — чувствуя себя невероятно глупо, но не в силах совладать с присутствием чужого в себе, беззвучно спросил Пётр Алексеевич.

— Я — Димон, — беззвучно, прямо в мозг прозвучал бодрый ответ.

— Какой Димон? Откуда?

— Долгая история. — Внутренний голос был лукаво, не по-доброму весел. — Метемпсихоз, мать твою, колесо сансары. Рассказать — не поверишь. В девяносто восьмом бахнули сейф с тридцатью миллионами. Штопор с Фрицем — благородные бандиты, а я — фармазонщик. Какого беса вписался? Деньги нужны были — вилы. Вошли в масочках, никого не убили даже, аккуратно всех скотчем повязали. Сейф вынесли и тихонько поехали партизанской тропой. И надо же — совершенно случайно влетели на облаву. Менты за нами погнались, а у Штопора с Фрицем два калаша с собой и ящик гранат, чтоб подорвать сейф где-нибудь на лесной полянке. И они давай стрелять по ментам, а те — в ответ. Дальше — хрень какая-то. Очнулся в барсуке, назад ходу нет — ни тебе с кем побазарить толком, ни чем закинуться. Как джинн в лампе. Только землю рой да хомячь, что найдёшь. Скучно. А сейчас к тебе зашёл — другой компот!

— Ты что — бандит? — сообразил Пётр Алексеевич, мгновением позже осознав, что надо было бы спросить: «Что значит „зашёл“?»

— Сложный вопрос. — Похоже, Димон и впрямь истосковался по живому разговору, поскольку явно был намерен злоупотреблять вниманием собеседника. — Бандитизм — это, дружок, жизненная философия. Бандит — это тот, кто при возможности решить вопрос битой будет решать его битой, а не каким-либо другим способом. Это, конечно, самый общий случай — вариантов в наше время было много. Но без нужды бандит живых людей не гондошит. И вообще, если ты по масти не мокрушник и заедешь на мокруху, то к тебе будут вопросы. Например, если ты валишь кого-то на стрелке, то к мокрухе это не имеет отношения и косяком не считается. А если ты мочканул своего дольщика, такого же реального пацана, как и ты, вместо того чтобы отдать ему половину денег, то это уже нехороший поступок. Это уже западло, и на зоне за это могут вздёрнуть.

— А ты? — прервал Димоново многословие Пётр Алексеевич. — Ты из которых?

— По порядку. — В напористой речи Димона, звучащей в голове Петра Алексеевича, послышалась стальная нотка. — Я силовые решения не люблю — предпочитаю уголовщину другого толка. Меня привлекает комбинация. Мочить всех подряд — это не моё. Хочется замутить какую-то красивую многоходовку и с её помощью завладеть большими деньгами. Но чтобы заработать деньги, нужно обязательно чем-то рисковать — иначе деньги не придут.

— А по-другому — никак?

— Легальные методы наживы? — оживился Димон. — Да, они есть. Но в этом случае к тебе всегда могут заявиться хмурые люди и получить с тебя свою долю. И заявляются... Ты не сбивай — мысль и так скачет. Знаешь, что такое фармазон?

— В общих чертах, — признался Пётр Алексеевич, которому в самом себе — он чувствовал — оставалось всё меньше места.

— Фармазон — это подделка. Назар делал мне паспорта, с которыми я путешествовал по миру, он — классный фармазонщик! Но если ты подделываешь бриллиант и заменяешь настоящий на свою стекляшку — это тоже фармазон. Фармазонщики — элита бандитского мира. Сидящая тихо, зашифрованная элита. Я — элита!

Кукушонок заёрзал в гнезде, и Пётр Алексеевич почти физически ощутил тесноту. Удушающую тесноту. Не кукушонок, нет — он имел дело с удавом, сжимающем на кролике свои чешуйчатые, медленно каменеющие кольца.

— И как тебя угораздило? — Пётр Алексеевич не утерпел, хотя и понял уже, что Димону не нравится, когда его перебивают.

— Тут всё закономерно. — В голосе Димона зазвенела самодовольная уверенность. — Сначала художественная школа, потом «Муха»... Когда я учился в «Мухе», народное хозяйство потребовало от меня изготовления новых коробок для старых компьютеров и фальшивых документов к ним. Я стоял у истоков компьютеризации Урала! Это компьютерное старьё возили из Польши фурами, и я зарабатывал по пятьсот долларов в день! Тогда это были гигантские деньги. Тогда даже сто долларов было трудно просрать. Бак бензина стоил доллар, а хорошая проститутка — от силы десятку. Сотню стоила уже космическая женщина, дикторша центрального телевидения, и то никто ей столько не давал. В конце концов меня из «Мухи» попёрли. А как было не попереть? Ко мне всё время приезжали что-то перетереть хмурые бандосы, косящие под бизнесменов, и бизнесмены, косящие под бандосов, и все на иномарках, а тогда это очень котировалось. Сижу на истории КПСС, заходят несколько лысых в кожаных куртках и кричат: «Димон!» — а профессору говорят: «Братан, три минуты». Или ему же так корректно: «Брателло, не гундось. Димон, выйди на минутку...»

— Александра Семёновича знал? — Пётр Алексеевич почувствовал очередное сокращение обвивших его сознание колец. — С кафедры живописи?

— А то! Он нам такие натюрморты ставил: красное на красном, зелёное на зелёном, белое на белом. Чтобы оттенки просекали. Умели раньше учить.

— Тесть мой.

— Да ну! Реальный мужик.

Речь Димона, поначалу пугавшая, теперь Петра Алексеевича усыпляла — ту его часть, которая ещё по-прежнему ему принадлежала.

— Потом были фальшивые накладные на ликёро-водочные заводы с великолепными печатями, которые я вырезал бритвой из линолеума. Это был очень полезный материал для бандита. Я говорю не просто о линолеуме — я говорю о советском линолеуме! Туда замешивали какое-то неизвестное говно — плитки были достаточно мягкие, чтобы их резать, и достаточно жёсткие, чтобы с них получались качественные оттиски. — Димон замолчал, должно быть отдавая дань памяти советскому линолеуму. — А потом Гознак выпустил стандартный бланк векселя. С его стороны это было очень гуманным и конструктивным решением. Оставалось только создать ООО, которое могло бы выдавать векселя. Ты создаёшь, заказываешь себе векселя, которые ничем не отличаются от юкосовских, только нужно на них ещё написать, что они юкосовские, а дальше они вполне могут появиться на рынке ценных бумаг. Но умный ЮКОС понимает, что кто-нибудь непременно будет это делать, и в конце концов похоронит ЮКОС вместе со всеми его месторождениями, поэтому в дополнение к векселю он использует пластиковые карточки голландской компании AZS, на которых записана вся информация. Это гарантия того, что в карман к ЮКОСу никто не залезет — карточку вставляют в чип-ридер и убеждаются в надёжности бумаги. Опускаем детали, оставляем главное. Карточки эти у нас, естественно, не продаются. Но пустые карточки AZS за небольшие деньги продаются в Голландии, в городе Амстердам. Надо всего лишь приехать и сообщить фирме AZS, что ты хочешь своим сотрудникам раздать электронные кошельки, для чего намерен купить столько-то пустых карточек. Дальше ты покупаешь настоящий вексель с карточкой ЮКОС номиналом в пять тысяч долларов и делаешь десять таких же. В банках карточки особо не проверяют — слышат пик-пик и уже уверены, что они настоящие. — Димон хохотнул и тут же продолжил: — Всю информацию с карточек для меня считывал компьютерный гений из ЛИТМО. Там создали специальную группу гениев для бандформирований. До этого они последний хрен без соли доедали, а тут, в ЛИТМО, они за доллары пишут софтины для америкосов и в свободное время работают на нас. Задача компьютерного гения — прочитать и разъяснить все кодировки, а остальное мы в состоянии сделать сами. Говорю так подробно специально для старшеклассников, чтобы они поняли: квалифицированным бандитом можно стать, только если хорошо учишься в школе. Ребята, надо учиться!

Кольца удава в очередной раз сократились, выдавливая из кролика жизнь.

— Я своё отучился, — сквозь муть, окутывающую сознание, пискнул Пётр Алексеевич.

— Да? А какого хера меня у норы проворонил? — удивился Димон. — Итак, на руках у меня есть беленькие голландские карточки и эскиз юкосовской — теперь нужно вывести плёнки и перенести изображение на карточки. У меня — шелкографская машина. Делаю плёнки, сетки и за два с половиной косаря снимаю типографию.

При слове «типография» придушенный было Пётр Алексеевич вздрогнул.

— В итоге — безукоризненный результат, не докопаться! Я и автор проекта, и исполнитель. Готовые карточки отдаю двум мужикам с каменными мордами, которые тоже в деле и обналичивают векселя за пятьдесят процентов. Рискуют, конечно, но не очень — это за миллион номинала их просветят рентгеном и залезут им в жопу. А тут — звенит, и ладно. За пять оставшихся мне карточек выходит двадцать пять штук зелёных. — Димон снова хохотнул. — Но вернёмся в предысторию — прежде всего, конечно, надо переколотить документы. Ты же не пойдёшь воровать со своим паспортом и не заявишься в чужую бухгалтерию с какой-то подозрительной портянкой. А с хорошим документом — другое дело! Выписываешь платёжку и отправляешь человека на ликёро-водочный завод за готовой продукцией. Человек, который идёт с платёжкой, должен быть серьёзным профессионалом — ему предстоит сыграть так, как давно уже не играют в БДТ. То, что платёжка фуфловая, выяснится только через четырнадцать дней — в этом мудрость старой советской системы. Поэтому целых две недели и банк, и ликёро-водочный завод живут совершенно спокойно. А ты и так живёшь спокойно — водка давно ушла, есть время всецело погрузиться в создание курсового проекта в высшем художественно-промышленном училище имени барона Штиглица. Так выглядит простой способ приобретения первичного капитала. В нашем коллективе паспорта обычно переколачивал не я, а мой товарищ Назар. Он — мастер своего дела, как Рихтер. Такие не выглаживают паспорта утюгом, а сразу попадают в старую продавку. Меня с Назаром познакомил настоящий уркаган Ваня Охтинский, у которого уже тогда была засижена пятнашка, а потом он по ошибке получил ещё столько же...

Димон шпарил без остановок, на всех парах, как курьерский поезд, однако историю про Назара, спеца по липовым документам, Пётр Алексеевич уже не слышал. Чешуйчатые кольца сдавили его так, что чувства в их тисках затихли, и теперь Пётр Алексеевич в обморочном забытьи качался на волнах потусторонней грёзы — размытой, лишённой определённых форм, приглушённо пульсирующей, точно вспышки далёкой зарницы. Качался и медленно таял. Качался и таял...

 

Утро выдалось хмурое, небо застилала серая пелена, но до дождя дело никак не доходило. Пётр Алексеевич с рассеянной тревогой, которая иной раз накрывает с похмелья (между тем вчера он не пил), заваривал чай... Как это понимать? Сон? Но он никогда так отчётливо и в таких замысловатых подробностях не помнил своих снов. К тому же сон — в первую очередь картинка, а тут по большей части — звуковая дорожка и ощущение угасающего разума... Подкралась на мягких лапах биполярка с голосами? Чушь — он здоров, он нормален, он эталон нормальности, какой можно отыскать разве что в учебнике патопсихологии. И вот ещё: он не был знаком с удивительными свойствами советского линолеума и никогда в глаза не видел векселей ЮКОСа — он не мог извлечь это знание из самого себя. Димон... Сам стиль личности этого существа выпадал из сегодняшнего дня и окружавшей Петра Алексеевича идиллии — этих пёстрых лесов, буро-зелёных полей, холодных небес, гармоничной простоты природной жизни и нравов здешних людей с их наивными хитростями и немудрёными хозяйственными заботами. Димон целиком был из другой вселенной, напряжённой в суетном мелькании, пустой и ненужной. Вот уж кого действительно, выражаясь языком Пал Палыча, сатанизм подъел...

Пётр Алексеевич отлепил от ноги пластырь и осмотрел место укуса. Рана глухо ныла, но не воспалилась и не кровоточила, по большому счёту давая о себе знать лишь при ощупывании или случайном прикосновении. Всё в порядке — через пару дней он о ней забудет. Но если всё-таки не сон, не биполярка, то что? Барсук-оборотень? Цапнул, пустил слюну и заразил? Как Цепеш, господарь Валахии, который через укус вербует в кровососы. Цапнул, и в нём, в Петре Алексеевиче, укушенном матёрым оборотнем, столь необыкновенно барсучья сущность расцвела... Могло такое быть? Тут, в этих псковских дебрях, возможно всё... Но превращение в бандита-барсука, хвала холодным небесам, остановилось на последнем рубеже, внедрённый укусом вирус не прижился — хоть с опозданием, а Пётр Алексеевич всё же прижёг рану йодом и пришлёпнул заразу бактерицидным пластырем. А может, раненый барсук просто отлежался, и Димона, как вакуумным насосом, засосало обратно в прочухавшегося зверя?..

Выпив чашку чая, Пётр Алексеевич решил, что фантазировать на эту тему бессмысленно — всё равно жизнь сложнее любых соображений на её счёт. Был у него один клиент (через карманное издательство Иванюты дважды размещал в типографии Географического общества, где служил Пётр Алексеевич, заказ на печать книги собственного сочинения, в которой излагал идеи коренного переустройства человечества, — печать, разумеется, за средства автора), так тот вообще то и дело разговаривал с неодушевлёнными предметами — вешалкой, шляпой, степлером на столе, самим столом — и ставил им…