Бюг Жаргаль

Аннотация

Первый роман Виктора Гюго описывает события, связанные с восстанием рабов на Гаити в 1791 году. Капитан Леопольд д'Овернэ и темнокожий вождь Бюг-Жаргаль без ума влюблены в прекрасную и кроткую Марию. Оба оказывают ей знаки внимания, оба одинаково отважны и бесстрашны, но все же удача улыбается капитану д'Овернэ и именно ему отдает Мария свою руку и сердце. К сожалению счастье молодоженов длится не долго. В день свадьбы происходит восстание рабов и Мария, а позже и ее молодой супруг попадают в плен к повстанцам. Возлюбленным грозит неминуемая гибель, но к ним на помощь приходит благородный Бюг-Жаргаль, и теперь у этой трагической истории есть шанс на счастливый финал.



Victor Hugo
«Bug-Jargal»

© перевод со шведского Е. Суриц (наследники)

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

W W W . S O Y U Z . RU



Виктор Гюго

БЮГ-ЖАРГАЛЬ

Роман
Издается с сокращениями

I

Когда наступила очередь капитана Леопольда д’Овернэ, он заявил присутствующим, что не знает в своей жизни ни одного события, о котором стоило бы рассказать.

— Но позвольте, капитан, — сказал ему поручик Анри, —мы слышали, что вы немало путешествовали и видели свет. Ведь, кажется, вы побывали на Антильских островах, в Африке, в Италии и в Испании?.. Ах, капитан, ваша хромая собака…

Д’Овернэ вздрогнул, уронил свою сигару и быстро обернулся к входу в палатку как-раз в ту минуту, когда к нему подбегала огромная хромая собака. Собака лизала ему ноги, махала хвостом, ласково визжала, прыгала, как могла, а потом улеглась перед ним. Взволнованный, тяжело дыша, капитан машинально гладил ее левой рукой, отстегивая другой рукой ремень своей каски, и повторял отрывисто:

— Это ты, Раск! Ты! — Наконец он вскричал: — Да кто же тебя привел обратно?

— С вашего позволения, я, господин капитан…

Приподняв полу палатки, на пороге стоял уже несколько мгновений сержант Тадэ, обернув шинелью правую руку.

Д’Овернэ поднял на него глаза.

— Тад! Как это ты ухитрился?.. Бедная собака! Я думал, что она в английском лагере. Где же ты ее нашел?

— Дело в том, господин капитан, что с тех пор, как бедный Раск пропал, я заметил, с вашего, так сказать, позволения, что вам чего-то недостает. Откровенно говоря, мне кажется, что в тот вечер, когда Раск не прибежал, по обыкновению, разделить со мной порцию черного хлеба, старый Тад чуть было не разревелся, как ребенок. Но я плакал только два раза в жизни: первый раз, когда… в тот день, когда… — и сержант посмотрел с тревогой на своего начальника. — А второй раз в тот день, когда этому каналье, капралу Бальтазару, взбрело на ум заставить меня очистить пучок луку.

— Мне кажется, Тадэ, — вскричал, смеясь, Анри, — что вы нам не сказали, когда вы расплакались в первый раз.

— Должно быть, в тот день, старина, как тебя облобызал Ла-Тур-д'Овернэ, первый гренадер Франции? — спросил ласково капитан, не переставая гладить собаку.

— Никак нет, господин капитан. Уж если сержант Тадэ расплакался, согласитесь, что это могло случиться только в тот день, когда приказал стрелять в Бюг Жаргаля, иначе называемого Пьерро.

Лицо д’Овернэ омрачилось. Он поспешно подошел к сержанту и хотел пожать ему руку; старый Тадэ продолжал прятать руку под шинелью.

— Да, господин капитан, — продолжал Тадэ, отступая на несколько шагов, тогда как д’Овернэ смотрел на него с грустным выражением, — да, в тот раз я плакал, по правде сказать, он стоил слез! Он был черный, — это так, но и порох тоже черен, а… а…

Доброму сержанту очень хотелось бы с честью выпутаться из своего странного сравнения. Быть может, в этом сближении понятий заключалось что-нибудь такое, что нравилось ему, но все старания высказаться остались напрасными; и вот после нескольких попыток так или иначе взять приступом свою мысль он, подобно полководцу, которому не удается взять крепость, снял внезапно осаду и продолжал, вовсе не замечая улыбок слушавших его молодых офицеров:

— Скажите, господин капитан, помните ли вы этого бедного негра, когда он вбежал, запыхавшись, в ту самую минуту, когда его десять товарищей стояли уже на месте? По правде говоря, их пришлось связать. Командовал я. А тогда он их отвязал сам, чтобы занять их место, несмотря на то, что они не хотели этого. Но он был непреклонен. О, какой молодец. А еще помните, господин капитан, как он стоял прямо, точно собирался плясать, и как его пес, вот этот самый Раск, поняв, что хотят с ним делать, вцепился мне в горло?..

— Обыкновенно, Тад, — прервал капитан, ты никогда не забывал в этом месте своего рассказа приласкать бедного Раска; смотри, как он глядит на тебя.

— Вы правы, — сказал в смущении Тадэ, — бедняга Раск глядит на меня; но… дело в том, что старуха Малагрида сказала мне, что ласкать левой рукой приносит несчастье.

— А почему же не правой? — спросил с удивлением д’Овернэ, впервые заметив теперь и спрятанную под шинелью руку и бледность лица Тадэ.

Смущение сержанта, казалось, еще возросло.

— С вашего позволения, господин капитан, видите ли… У вас уже есть хромая собака, а теперь я боюсь, что у вас заведется и сержант с одной рукой.

Капитан сорвался с места.

— Как? Что? Что ты говоришь, старина? Покажи-ка руку. Однорукий. Боже мой!

Д’Овернэ дрожал; сержант медленно распахнул шинель и показал своему начальнику руку, обмотанную окровавленной тряпкой.

— Ах, боже мой! — прошептал капитан, приподнимая осторожно тряпку. — Но расскажи же мне, старина…

— Дело очень простое. Как я сказал уже вам, я заметил, что вы горюете с тех пор, как проклятые англичане увели вашего славного пса, бедного Раска, собаку Бюга… Ну, да, довольно. Я решил привести его вам обратно, хотя бы ценою своей жизни. Я удрал тайком из лагеря, захватив только саблю, и стал пробираться прямо сквозь изгороди к английскому лагерю, потому что это — самый близкий путь; не успел я еще добраться до первых окопов, как вдруг, с вашего позволения, господин капитан, я увидел слева в небольшой рощице большую толпу красных солдат. Я пошел вперед, чтобы разведать, в чем дело; на меня никто не обращал внимания, а я успел разглядеть Раска, привязанного к дереву, тогда как двое молодцов, оголенных до пояса, точно язычники, изо всех сил тузили друг друга кулаками так, что кости трещали. Вообразите себе, что англичане дрались из-за вашей собаки. Но тут Раск увидал меня и так рванулся вперед, что веревка лопнула и он очутился в один миг подле меня. Я кинулся в лес. Раск за мною. Несколько пуль просвистели у меня над ухом. Я уж миновал чащу и собирался выйти из нее, как вдруг передо мною очутились два красных мундира. Моя собака покончила с одним из них и, конечно, покончила бы и с другим, если бы его пистолет не был заряжен пулей. Взгляните на мою правую руку. Ну, да все равно. Раск кинулся к нему на шею, как к старому знакомцу, и ручаюсь вам, что плотно его обнял — англичанин свалился как сноп, задушенный Раском. Сам виноват: зачем так привязывался ко мне-пристал, точно нищий к семинаристу! Ну, словом, Тад вернулся в лагерь, и Раск тоже. Вот и все.

— Тадэ!.. — крикнул капитан гневно, но сейчас же добавил мягче: — С ума ты, что ли, сошел, что рискуешь жизнью ради собаки?

— Да я не ради собаки, господин капитан, а ради Раска.

Лицо д’Овернэ окончательно смягчилось. Сержант продолжал:

— Ради Раска, ради друга Бюга…

— Довольно, довольно, Тад! — вскричал капитан, закрывая глаза рукой. — Ну, — добавил он после короткого молчания, — обопрись на меня, и пойдем на перевязку.

После некоторого почтительного сопротивления Тадэ повиновался. Собака последовала за ними обоими.

II

Эпизод этот возбудил живейшее любопытство веселых собеседников.

Лишь только капитан д’Овернэ вышел из палатки, завязался следующий разговор.

— Я готов держать пари, — вскричал поручик Анри, вытирая свой красный сапог, на котором виднелось большое грязное пятно, оставленное собакой, — я готов держать пари, что капитан не отдал бы сломанной лапы своей собаки за те десять корзин мадеры, что мы видели на днях в большой генеральской фуре.

— Тише! Тише!- сказал весело адъютант Паскаль. Это было бы невыгодно. Корзины уже пусты — это мне доподлинно известно; и, — добавил он серьезно, — согласитесь, поручик, тридцать пустых бутылок, разумеется, не стоят лапы этого пса, тем более, что, в сущности, из этой лапы можно сделать ручку для дверного звонка.

Серьезный тон последних слов адъютанта рассмешил всех. Только Альфред, молодой офицер баскских гусар, не засмеялся; у него был недовольный вид.

— Не вижу, господа, что вы находите смешного в том, что только-что произошло. По-моему, и собака и сержант, которых я всегда видел подле д’Овернэ, должны скорее возбуждать к себе участие. Наконец эта сцена…

Паскаль, задетый за живое недовольством Альфреда и веселостью остальных, перебил его:

— Очень сентиментальная сцена. Скажите пожалуйста! Найденная собака и сломанная рука.

— Капитан Паскаль, вы не правы, — сказал Анри, выбрасывая из палатки только-что опорожненную им бутылку,- этот Бюг, по прозвищу Пьерро, возбуждает во мне огромное любопытство.

Готовый уже рассердиться, Паскаль утих, заметив, что его стакан еще полон. Д’Овернэ вернулся и сел на прежнее место, не говоря ни слова. Он был еще задумчив, но лицо стало уже спокойнее. Озабоченный чем-то, он не слушал, о чем говорили вокруг него. Раск улегся у его ног, следя за ним тревожным взором..

— Ваш стакан, капитан д’Овернэ. Попробуйте, хорошее винцо.

— Слава богу! — сказал капитан, воображая, что отвечает на вопрос Паскаля. — Рана оказалась не опасною, рука не сломана.

Только невольное уважение, которое внушал капитан своим соратникам, сдержало взрыв смеха, уже готовый сорваться с губ Анри.

— Раз вы перестали тревожиться о Тадэ, — сказал он, -и раз мы условились рассказать по очереди какое-нибудь из своих приключений с целью скоротать ночь, я надеюсь, дорогой друг, что вы сдержите свое слово и расскажете нам историю о вашей хромой собаке и Бюге… не знаю дальше имени этого Пьерро, как называл его ваш Тад.

Д’Овернэ не ответил бы ничего на этот полушутливый, полусерьезный вопрос, если бы все остальные не присоединили к нему свои настояния. В конце концов он уступил их просьбам.

— Так и быть, господа; но…