Фрагмент книги «Классика зарубежного рассказа № 27»
ТОМАС Б. ОЛДРИЧ
МАРДЖОРИ ДОУ
I
Доктор Диллон — Эдварду Дилейни, эсквайру«Сосны», близ города Рэй, Нью-ГемпширАвгуста 8-го 1872 года
Уважаемый сэр!
Рад сообщить вам, что опасения ваши совершенно напрасны. Флеммингу придется, конечно, пролежать на кушетке три-четыре недели, а встав, он должен будет двигаться первое время с большой осторожностью. Что поделаешь! Подобные переломы — история долгая и томительная. К счастью, хирург, оказавшийся в аптеке, куда принесли Флемминга после падения, вправил кость весьма искусно, и я не думаю, чтобы этот несчастный случай имел сколько-нибудь серьезные последствия. Физически Флемминг чувствует себя превосходно; но я должен признаться, что раздражительность и угнетенное состояние духа, в котором он находится, внушают мне немалые опасения. Кому другому, а ему ломать ногу совершенно не стоило. Вы ведь знаете, как порывист ваш друг, какой у него непоседливый характер, какая бездна энергии, — он всегда готов ринуться вперед к намеченной цели, словно бык, увидевший красную тряпку; впрочем, это не мешает ему быть милым и приветливым. Сейчас от былой приветливости не осталось и следа. Характер у него испортился до неузнаваемости. Мисс Фэнни Флемминг приехала ухаживать за братом из Ньюпорта, где их семья проводит лето, но на следующее же утро была изгнана и отправилась восвояси, вся в слезах. У Флемминга под рукой лежит возле кушетки полное собрание сочинений Бальзака — двадцать семь томов, и он швыряет их в Уоткинса, стоит только этому безупречному слуге появиться в дверях с подносом. Вчера я без всякой задней мысли принес своему пациенту в подарок небольшую корзинку лимонов. Как вы уже знаете, причиной его несчастья послужила лимонная корка, валявшаяся на тротуаре. Так вот, не успел он увидеть мои лимоны, как его обуяла такая ярость, что я просто не в силах описать ее. Но припадки буйства еще не самое страшное. Большей частью он лежит молча и занимается созерцанием своей забинтованной ноги, лежит хмурый, погруженный в отчаяние. Когда на него находит такой стих — а иногда это длится целыми днями, — ничто не может рассеять его меланхолию. Он отказывается от еды и даже не заглядывает в газеты; книги существуют для него только как метательные снаряды, предназначенные для Уоткинса. В таком состоянии он поистине достоин жалости.
