Лоренцо Станчина
ОТДАННАЯ

Он внезапно проснулся среди ночи и удивился, увидев свет в комнате. Он сел, обвел изумленными глазами комнату и, увидя свою жену за шитьем, сказал ей:

— Почему ты не ложишься?

Она подняла взгляд от работы и посмотрела на него своими блестящими глазами. Она хотела улыбнуться, но у нее вышла только гримаса. Она опустила голову и вытерла слезы.

— Ложись, сейчас должно быть поздно, — опять обратился к ней муж.

Она еще ниже опустила голову и ответила неуверенным голосом.

— Окончу это и сейчас же лягу.

Женщина, сидя у стола, шила при свете лампы, дрожащий свет которой очерчивал на потолке золотистый круг. На одной из стен вырисовывался ее силуэт, удлиненный, неопределенный, смутный, как будто видимый сквозь туман. Она была утомлена, но не хотела ложиться, зная, что не сможет заснуть. И она не могла шить. Она сделала два быстрых стежка и застыла с руками, опущенными на юбку, и с глазами, устремленными в пространство. Она думала о своей дочурке, которую она сегодня утром отдала в услужение.

Побуждаемые голодом и нищетой, они приняли грустное решение отдать ее в услужение не для того, чтобы она зарабатывала деньги, а чтобы она могла есть каждый день. Они были уже взрослые и привыкли к страданиям, но дочка была такая слабая и болезненная. Однако мать не могла привыкнуть к мучительной мысли, что ее дочь больше не с ними. Никогда за эти двенадцать лет они не разлучались ни на один день и все ей в этот вечер казалось таким странным, таким необычным, как будто она находилась в чужой стране. Часто она спрашивала себя, что теперь делает ее дочь, и мысль, что ей тяжело, что она одна, без них, в чужом доме, — эта мысль наполняла ее мертвящим ужасом. И этот ужас увеличивался, когда она думала о плохом обращении хозяев, которые наверное ругают и, может быть, даже бьют ее.

Раз десять было у нее желание пойти за дочерью, но она не сделала этого, боясь мужа. Измученная, она хотела рассказать ему все; решившись, она подходила к нему с твердым намерением поговорить с ним, но в нужный момент у нее перехватывало голос, и она возвращалась в свой угол, чтобы вытереть слезы. И в эту ночь ее терзала мысль, что хозяева могли положить девочку спать где-нибудь далеко от себя и что ее дочурка будет бояться. Она такая пугливая! Вспомнила, как она смотрела на нее из дверей, когда ей нужно было идти в кухню. Обычно она ей кричала: «Мама, мама, я не нахожу этого», или «О, посмотри, что сделала кошка!» — только из желания, чтобы мать ей ответила, и чтобы слышать ее голос около себя.

И еще, когда она среди ночи просыпалась от страха и приходила к ним спать. Осторожно, чтобы не разбудить их, проскальзывала она в постель, как кошка, забирающаяся в буфет, чтобы что-нибудь стащить. Она представляла ее себе неспящей, испуганной, с прижатыми к груди коленями, закутанной с головой в одеяло, чтобы не видеть человека, который может войти каждую минуту, чтобы убить ее. Покрытая потом, с зажмуренными глазами, со стучащим сердцем, напряженно прислушивающаяся к малейшему шуму. Матери даже казалось, что она слышит голос своей дочери, зовущей ее и умоляющей не покидать ее в одиночестве и опасности. Бесконечные тяжелые мысли и безграничная скорбь соединились в сердце бедной женщины. Наконец сон сжалился над ней.

Ей снилось, что она находится на вершине пустынной и высокой горы. Гора была такой высокой, что приходилось идти согнувшись, чтобы не стукнуться головой о небо. А там внизу, на дне пропасти, была ее дочь. Окоченевшая от холода и страха, она плакала посреди потока, который все увеличивался от ее слез. Она кричала ей, чтобы та выходила оттуда, а ее дочь продолжала оставаться там. Она кричала изо всех сил своих легких, но все было напрасно; можно было сказать, что дочь ее не слышит, — она даже не подняла глаз, чтобы взглянуть на нее. Тогда она решила спуститься с горы. Но сейчас же оставила эту мысль, так как думала, что вода ее сейчас же поглотит. Как безумная, она приняла отчаянное решение идти вниз. Иначе у нее больше не будет дочери!.. Но как долго она шла! Она вышла под Рождество, а сейчас уже канун Нового года, и она еще не дошла. Но через несколько минут ее разбудили голоса компании молодежи, возвращавшейся с праздника с пением. Со смехом они колотили палками по трамвайным столбам, нарушая спокойствие ночи. Женщина испуганно открыла глаза и посмотрела кругом. Мороз пробежал по ее телу, когда она заметила отсутствие своей дочери. Она не хотела верить тому, что видела, она встала, шатаясь подошла к кровати. Постель была оправлена, никто не ложился на нее. Не веря, она пощупала руками, чтобы убедиться, потом отдернула одеяло. Но там не было ее дочери. Где же она могла быть? Может быть, она умерла? Она не помнила… С глупым выражением на лице, она продолжала стоять, с опущенными руками, делая усилие, чтобы вспомнить; но она не могла вспомнить. И вдруг, очень смутно, так смутно, как будто это произошло тысячу лет тому назад, она увидела широкую улицу, окаймленную деревьями, по которой она шла со своей дочерью. Они шли, согнувшись, молча, шли так медленно, словно хотели никогда не достигнуть конца пути. Потом она увидела большой дом, с красивым садом, где они позвонили и где осталась ее дочь.

Да, это произошло с ней, да, с ней. Но когда, когда?.. и где же, где? Она не могла точно определить. Ах! Она вспомнила все. Да, да, это было сегодня утром, когда она отвела в услужение свою дочь. И снова нахлынули тревожные думы. Пожираемая скорбью, рыдая, она подошла к постели и окликнула своего мужа, тряся его за плечи:

— Хуан… Хуан…

Муж проснулся в испуге.

— Что такое? Что случилось? — спросил он с тревогой, садясь на кровати.

— Мы должны пойти за девочкой… Я больше не могу!

Пусть лучше она умрет с голода рядом с нами, чем останется в том доме.

Муж любовно привлек ее к себе, прижал ее голову к своей груди и сказал ей:

— Ладно, не плачь… Мы сегодня же пойдем за ней… Я не хотел говорить тебе, но, знаешь, я тоже очень страдаю.

Женщина радостная, сияющая от счастья, вытерла слезы и сказала ему, смотря на него с улыбкой:

— Да, правда, мы пойдем за ней? И пойдем вместе. Как она будет довольна, когда увидит нас! Она не поверит, что мы пришли за ней. А когда она убедится, то заплачет от радости… Знаешь? Я не хотела тебе рассказывать, чтобы не огорчать тебя… Сегодня утром хозяйка должна была вырвать ее из моих рук… Она вцепилась в меня изо всех сил и плакала… Ах! если бы ты видел, как плакала в это утро наша девочка, Хуан!

А в это время по ее радостному лицу катились слезы, как в прекрасный летний день, когда солнце светит сквозь дождь.

Вдруг он спросил:

— Который теперь час?

Высвободившись из объятий мужа, она с легкостью ребенка пошла к двери, открыла ее и посмотрела на улицу. Хотя на небе еще сверкали звезды, ей показалось, что уже день. Вернувшись, она пошла к буфету, лихорадочно достала все для мате и, зажигая примус, певуче сказала ему:

— Ты можешь вставать, Хуан. Ведь этот дом очень далеко.

Лоренцо Станчина
УВОЛЕННАЯ

В холодный и меланхоличный августовский вечер, на чердаке на окраине города, одно человеческое существо грустно размышляло о своей жизни. Это было тринадцатилетнее создание, несчастная сиротка. Со смерти своих родителей она вела горькую, печальную жизнь, пока не пришла к убеждению, что жизнь — это наказание, которое нужно принимать с покорностью. Она смиренно принимала свою судьбу, как что-то такое, против чего невозможно бороться, и переносила беды своего грустного существования с упорным мужеством, граничащим с глупостью.

В своем невежестве она знала, что жизнь — это необходимый и обязательный путь к смерти, и, хотя и видела в ней свое единственное избавление, но не желала ее; но она также и не боялась ее, хотя была ко всему равнодушна. Если бы ей однажды ночью сказали, что она ляжет и больше никогда не встанет, она даже не волновалась бы; она заснула бы так же спокойно, как и всегда.

Это потому, что она много страдала, слишком много для своих малых лет. Устроившись прислугой с первых же дней, как она осталась одна на свете, она сама не знала, во скольких домах она работала; у нее не оставалось других воспоминаний, как только об обидах и полученных побоях. Никто не выказывал к ней сострадания, хотя бы из приличия. Однажды лавочник, казалось, посочувствовал ее несчастью из-за того, чтобы она не сообщила своим хозяевам, что он их обкрадывает. За исключением одной хозяйки, которую она не сможет забыть всю жизнь, все были безжалостны с ней, так сильно нуждавшейся в ласке и нежности.

А одного своего хозяина ей было труднее всего забыть. Это был сапожник, маленький, красный и безобразный. Кривой и с больным, всегда гноящимся глазом, он вызывал отвращение. Вечером, после того как он проработал, как лошадь, в течение всего длинного дня, он шел в трактир на углу. Не умываясь, грязный и потный, он накидывал на спину блузу и уходил. Обычно он возвращался через два часа, шатаясь, пьяный и злой, как тысяча чертей. И она и его жена ждали всегда, что он их побьет. Обычно он их наказывал: за то, что не был готов ужин, или за то, что ему плохо прислуживали, а иногда просто так, без всякого предлога. Дрожа, со страхом, как если бы они ступали по краю пропасти, они обе ускользали оттуда с единственным желанием, чтобы этот момент не тянулся долго.

Побив их, сапожник кидался на кровать и спал без просыпа до утра. Иногда, прежде чем заснуть, он пел сдавленным и хриплым голосом. Это была всегда одна и та же песня; он менял в ней несколько слов, внося этим иногда разнообразие. Бывали также такие ночи, когда он вдруг просыпался и, видя свою жену спящей в углу на тряпках, нежно звал ее и говорил ей ласковым и мягким тоном:

— Почему ты там лежишь? Иди сюда на кровать. Разве ты не понимаешь, что тебе там плохо.

Женщина ласково улыбалась ему своим широким, некрасивым и невыразительным лицом. Тогда сапожник привлекал ее к себе, ласкал ее, как ребенка, и с рыданиями просил у нее прощения и клялся не мучить ее больше. А она, хотя была уверена, что он не сдержит клятвы, прощала ему. Счастливая, она прижималась к нему, покрывая его поцелуями. В такие моменты они искренне любили друг друга…

Она долго не могла вычеркнуть из своей памяти это жуткое существо, которое стало внушать ей настоящий ужас. Даже теперь, несмотря на то, что прошло много времени, вспоминая его, она скрежетала зубами и содрогалась.

«Только сеньора Хуана была доброй хозяйкой, — думала она. — У нее было сердце доброй матери».

И тогда в ее памяти возникал образ высокой женщины, невероятно худой, с грустным и добрым взглядом черных глаз.

— Если бы она не умерла, я была бы еще у нее, — сказала она себе. — А как она меня любила! Правда, она иногда сердилась и драла меня за уши; но потом через мгновение она уже раскаивалась и просила у меня прощения. А однажды, когда она меня обидела, она хотела поцеловать мне руки, чтобы я ее простила.

Вдруг одно мелькнувшее воспоминание опечалило ее. Однажды утром, когда она убирала столовую, она разбила сухарницу, и хозяйка ее прогнала. Она ожидала, что через несколько мгновений она придет попросить прощения, но, против своего обыкновения, она не пришла. Какой она стала, когда девушка пришла сказать ей, что она уходит! Ее лицо побледнело, как воск, глаза сверкали, и она долго смотрела на служанку, не будучи в состоянии произнести ни слова.

— Язык мой должен был бы отсохнуть раньше, чем я тебе это сказала. Луиса, это правда, что ты хочешь уйти? — спросила она с тоской после молчания, делая усилие, чтобы удержать слезы. Какая разница с теперешней ее хозяйкой! Разве сеньора Хуана сказала бы, что она платит ей, чтобы она работала, и отправит ее в больницу, если та заболеет! Напротив, она ухаживала бы за ней, как за собственной дочерью.

Погруженная в эти думы, она совсем забыла, что ее прогнали, и при воспоминании об этом в ее голове промелькнула мысль, заставившая ее вздрогнуть, точно две невидимых руки сильно встряхнули ее за плечи. И изменив направление своих…