Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Глава 1

Де Рейп, март 1654 г.

Даже спустя неделю после похорон я чувствую в первую очередь облегчение. Понимаю, что этому нет оправдания, что мне следовало бы горевать, но не могу.

Скрестив руки на груди, я стою у двери с распахнутой верхней створкой и смотрю невидящим взглядом вдаль, на окружающие ферму луга и поля.

Всего этого вообще не должно было произойти. Возвращаясь мыслями в прошлое, я не понимаю, что на меня нашло в ту ночь, год назад. На протяжении многих лет я относилась к Говерту как к любому другому деревенскому парню, не обращая на него особого внимания. Просто-напросто не думала о нем. И не потому, что он был некрасив, — его даже можно было назвать привлекательным. Впервые я заметила это на ярмарке, когда он потянул меня танцевать и прижал к себе. Я была немного пьяна, конечно же, но не настолько, чтобы не осознавать, насколько его тело близко к моему, как тяжело он дышит и как осторожно держит меня своими сильными руками.

В каждом повороте мы соприкасались бедрами, и, пока мы лавировали между другими парами, он все крепче прижимал меня к себе. Это опьяняло еще больше. Я догадалась, что он в меня влюблен и что в том, как он, бывало, хмурил брови, неотрывно глядя на меня при встрече, выражалось не недовольство, а желание.

Неужели меня покорило его внимание ко мне? Или же, отказав многим женихам в надежде найти кого-то получше, я боялась остаться одна? А может, я и вправду влюбилась в него в тот момент?

Когда он крепко взял меня за руку и потянул за собой в укромное местечко в саду, я не сопротивлялась.

Спустя несколько месяцев, узнав, что я беременна, Говерт обрадовался и сразу же предложил пожениться. Он был неплохой партией: вдовец, около сорока лет и не без средств, но все же не совсем то, чего я желала.

Однако выбирать не приходилось. Один необдуманный поступок на ярмарке, один миг полного помутнения сознания — и мое будущее предопределено. Прощайте, мечты, прощай, шанс выбраться из деревни и начать новую жизнь.

Самое страшное, что я никак не могла вспомнить, что же такого я нашла в нем в ту ночь. Как бы то ни было, на следующее утро от этого не осталось и следа.

Спустя месяц мы поженились, а еще через шесть недель моя беременность окончилась преждевременными родами. Ребенок, мальчик, родился мертвым. С того дня прошел уже год.

Теперь и Говерт покоится в холодной темной земле. Единственное зеркало в доме развернуто к стене, и вот уже вторую неделю закрыты ставни. Сегодня я их наконец открываю. Радуюсь тому, как утренний свет разливается по комнате. В гостиной, где в течение нескольких дней было не протолкнуться от соболезнующих, непривычно тихо. Я живу в Де Рейпе всю жизнь, и поддержка родных, друзей и соседей в эти дни согревала мне душу. Только родственники мужа никак не проявились. Наверное, им тяжело смириться с тем, что после года брака с Говертом я унаследовала все его имущество. Я их понимаю, но что уж поделаешь. Видит Бог, это наследство я заслужила.

Я окидываю взглядом комнату — от круглого стола у окна до очага и мебели, которую разрисовала сама. На каменные плитки пола падает солнечный свет, но тепла от него немного: еще только начало марта. Дым от камелька поднимается вверх, к балкам, на которых подвешены колбасы и шпик, а затем идет на чердак, где еще осталась половина припасов на зиму.

Непривычно, что весь дом в моем распоряжении, но задумываться об этом некогда. Работа не ждет, и теперь, без Говерта, ее еще больше.

Несмотря на то, что у меня есть служанка и работник, дел приходится много и на мою долю. Дни недели ничем не отличаются друг от друга. Я дою коров, задаю корм свиньям и курам, вожусь в огороде, взбиваю масло и делаю сыр. Оставшееся время уходит на стирку и починку белья, на то, чтобы прясть и ткать, и иногда немного на рисование.

Порой, взглянув на отполированный до зеркального блеска бок медного котелка, в отражении я словно вижу свою маму: заплетенные косы убраны под белый чепец. Мама всегда чем-то занята, всегда уставшая. Мне двадцать пять, но я чувствую себя такой же старой, как она.

Потерпи еще немного, говорю я себе по дороге к хлеву. Траур длится всего шесть недель, ничего страшного.

Якоб, мой работник, уже начал доить коров. Он молча приветствует меня, вздернув подбородок. Я киваю ему в ответ.

— Я собираюсь наняться к Абраму Груну, — произносит он, когда я усаживаюсь на табуретку.

— Отлично.

— Вот только Яннет еще не нашла себе нового места.

— Найдет. Не здесь, так в Графте.

Какое-то время мы доим молча. Руки работают споро, молоко брызжет в ведро.

— Когда вы уезжаете? — вдруг спрашивает Якоб.

— Как только все продам. Аукцион на следующей неделе.

Якоб кивает.

— Яннет взяла бы себе маслобойную кадку. Так она сможет взбивать свое собственное масло.

— Не выйдет. Кадку я уже обещала матери.

— Вот как. Жаль.

Якоб вытаскивает ведро из-под коровы и выпрямляется. Стоит, будто хочет что-то сказать. Я смотрю на него вопросительно.

— Тут… это… насчет хозяина…

— Что такое?

— Его брат болтает всякое.

Я прекращаю доить.

— Что именно?

Якоб медлит.

— Ну говори же, Якоб.

Мой голос звучит резко, в нем сквозит нетерпение.

— Думаю, вы и сами знаете, — отвечает он и уходит.

Вчера я сделала из пахты процеженный творог. Сегодня за обедом я намазываю кисловатую массу на кусок ржаного хлеба. Якоб и Яннет сидят за столом вместе со мной. Все мы погружены в собственные мысли и не особо разговариваем.

После обеда я оставляю хозяйство на работников, а сама надеваю уличную обувь и поднимаюсь на дамбу, ведущую в Де Рейп. Моя ферма находится на обводном канале вокруг польдера1 Бемстер, посреди болотистой низины. Чтобы добраться до дома родителей, мне нужно попасть на другую сторону деревни, и быстрее всего будет пройти через центр. Через Восточный предел я выхожу на Прямую улицу, где убогие постройки вскоре сменяются просторными домами с фасадами, выкрашенными в красный или зеленый. Ближе к середине деревни стоит даже несколько каменных домов со ступенчатыми щипцами2 — такое впечатление, что их сюда занесло случайно.

Я то и дело здороваюсь со знакомыми, и они нерешительно приветствуют меня в ответ. Они что, меня сторонятся? Шепчутся у меня за спиной?

Оказавшись на Малой плотине, где расположена Весовая и люди снуют туда-сюда, я больше не могу обманывать себя. Да, на меня и впрямь все глазеют и перешептываются между собой за моей спиной. Лишь единицы подходят с вопросами, как у меня дела и правда ли, что я уезжаю.

Жители Де Рейпа гордятся своей деревней, где их семьи живут уже в течение нескольких поколений. Им и помыслить страшно об отъезде, здесь это почти что преступление. Но меня всегда считали чудаковатой, так что мои планы не должны их сильно удивить.

— Тот комод, который ты так красиво расписала, тоже будешь отдавать? — На меня с интересом смотрит скупщица Сибриг. — Я бы забрала.

— На следующей неделе будет аукцион, — отвечаю я с извиняющейся улыбкой и иду дальше.

Я сворачиваю на узкую Церковную улицу и выхожу из деревни. Вдали уже виднеется родительская ферма. Я добираюсь до размытой грязью дороги и ускоряю шаг.

— Мартин давеча приходил.

Склонившись над водокачкой, мама моет бидоны из-под молока. Освещенное тусклым зимним солнцем, ее лицо кажется изможденным и старым, а выпрямившись, она хватается за поясницу.

— Он хотел поговорить с тобой, но так расшумелся, что я его выпроводила.

Я беру бидон и ставлю его под струю воды.

— Услышал, что ты уезжаешь, Катрейн. Разозлился.

— С чего бы? Это мое дело.

— Да, но так быстро, сразу после похорон? Это многим кажется странным. Ну вот зачем тебе в Алкмар? У тебя есть ферма, скот, все теперь твое. От женихов отбоя нет. Вот, к примеру, Геррит. Объедините свое имущество и будете богаты.

— Я уезжаю в город.

— Чтобы служить там экономкой. А здесь была бы сама себе голова.

Я вздыхаю.

— Мы уже много раз говорили об этом, мама. Я не всегда буду экономкой. Скоплю денег, выйду замуж и останусь жить в городе.

— Да уж, ты всегда этого хотела. Еще совсем крошкой ты любила ездить с нами в город, когда мы возили сыр на рынок. Я этого никогда не понимала, да и, кроме тебя, никто туда не просился. Четыре часа в одну сторону, четыре часа в другую. И всё по воде. Только ради того, чтобы немного побыть в городе.

— А еще я плакала, когда пора было уезжать оттуда.

Мы смотрим друг на друга и улыбаемся.

— Что ж, поступай как знаешь. Ты уже не маленькая девочка, я не могу тебя удержать, — говорит мама после короткой паузы. — Вот только…

В наступившей тишине я выжидательно смотрю на нее.

— Что?

— Люди болтают…

— В деревне всегда болтают, поэтому я и хочу отсюда уехать. У меня все эти пересуды да сплетни уже в печенках сидят!

На мамином лице появляется смиренное выражение.

— Я буду по тебе скучать, — говорит она. — Но, может, тебе и впрямь лучше уехать.

Глава 2

Неделю спустя я распродаю свое имущество. Ферму и землю мы с Говертом арендовали, но скот и домашний скарб принадлежали нам самим. Во время аукциона, устроенного в амбаре, я наблюдаю, как мои пожитки переходят в чужие руки. Мне достается неплохая выручка: чуть больше ста гульденов. На эти деньги можно жить первое время и даже открыть собственное дело. Например, заняться росписью глиняной посуды. Это моя давняя мечта. Еще в детстве я украшала мебель узорами из свекольного сока. А потом начала использовать настоящую краску, и мне стали поступать заказы от зажиточных крестьян и именитых жителей деревни, для которых я расписывала комоды и жаровни для обогрева ног.

— Это похоже на знаменитую роспись из Хинделопена, — однажды заметил Корнелис Винк, нотариус. — У тебя талант, Трейн3. Ты могла бы и в городе продавать свои работы.

— Не выйдет, господин нотариус. Я ведь не член гильдии, — ответила я.

— На ежегодной ярмарке негорожанам разрешено торговать всем чем угодно. Главное, чтобы они не открывали своего дела.

И тогда я начала в редкие свободные минуты расписывать тарелки и табуретки — и они действительно хорошо продавались на ярмарке.

С тех пор я загорелась идеей переехать в город.

Из всех, кого я знаю, лишь несколько человек уехали из Де Рейпа: это были молодые парни, подавшиеся в матросы на судна Ост-Индской компании или занявшиеся китобойным промыслом. Одна девушка из Графта, соседней деревни, нашла себе место экономки в Алкмаре, и я тоже рассматриваю такой вариант. Конечно, работа прислугой не из легких, но мне хотя бы не придется жить посреди глины и тростника. В городе происходит все самое интересное, там кипит жизнь, там полно развлечений — и я хочу быть частью этого. От своих друзей Мелиса и Брехты, живущих в Алкмаре, я узнала, что одному богатому горожанину требуется экономка. Недавно, приехав в город на сырный рынок, я заодно дошла до Старого канала и предложила свои услуги. К моему удивлению и радости, меня сразу же наняли.

Стоя посреди пустого амбара, я смотрю, как утренний свет падает на глиняный пол. Все имущество, которое тут было сложено, унесли новые владельцы. У меня осталась лишь одежда да несколько украшений.

На дворе в утреннем тумане ждут братья и родители. Как единственная выжившая дочь я всегда могла рассчитывать на поддержку и защиту родных, но по лицам братьев я вижу, что мое решение покинуть деревню им совсем не по душе. Между старшим, Дирком, и младшим, Лау, целая пропасть в возрасте: у мамы было несколько выкидышей, а все прочие наши братья и сестры умерли. Может быть, именно поэтому мы с Лау так близки: на нас возлагалась надежда, что мы восполним эту утрату.

Прощание длится недолго. Я всех обнимаю, родителей дольше всего. Лау как раз едет в Алкмар по делам и составит мне компанию. Это нелишне, учитывая, сколько у меня при себе денег.

— Скоро увидимся, — говорит отец. — На следующей неделе я повезу товар в Алкмар.

— Хорошо, пап. Ты знаешь, где я поселюсь.

Последний поцелуй, последние объятия, и мы расстаемся. Лау берет под мышку мешок с моими вещами, и мы поднимаемся на Восточную дамбу, ведущую к причалу. Я пару раз оборачиваюсь и машу родным рукой. Меня охватывают разные чувства, но сожаления среди них нет.

Путь до Алкмара долгий. Сидя посреди ящиков и корзин и прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть, мы скользим взглядом по проплывающему мимо пейзажу. Тяжело груженный скиф4 движется не очень быстро, но я привыкла. Этот путь я проделывала уже много раз и знаю каждый изгиб реки, каждую деревушку на берегу. На некоторых отрезках ветер вовсе стихает и мы почти перестаем продвигаться, так что лодочнику приходится браться за шест. Он наваливается на него всем весом, загоняет его в илистое дно и толкает судно вперед.

Я то и дело указываю брату на берег, болтая о том, что привлекло мое внимание, но он не очень-то разговорчив.

— Ты ведь уже не вернешься? — спрашивает Лау, когда я почти отчаялась завязать беседу.

— Конечно, вернусь. Буду иногда приезжать.

— Я бы на твоем месте не стал надолго задерживаться в Алкмаре. Мартин настраивает против тебя всю деревню.

— Ему верят?

— Не знаю. — Лау ненадолго замолкает, а потом продолжает: — Ты можешь уехать в Харлем или Амстердам.

Теперь замолкаю я.

— Так далеко? — выговариваю я наконец.

— Ну, не так уж это и далеко. Я хочу сказать, Трейн, что ты не должна думать о нас. Если в другом городе тебе… будет лучше, то уезжай. Мы знаем, что то, что о тебе болтают, неправда, но остальные не так в этом уверены.

— Нужно было дольше носить траур, дольше плакать.

Я поднимаю глаза на брата.

— Как ты думаешь, радоваться чьей-то смерти — это грех?

Лау кладет руку мне на плечо и притягивает меня поближе.

— Нет, — отвечает он. — В твоем случае это более чем оправданно.

Скиф выходит на озеро Алкмардермер, и мы проплываем деревню Акерслот. Лучи солнца пробиваются сквозь туман, растворяют серую завесу и приносят долгожданное тепло. Сильный ветер раздувает паруса и гонит лодку вперед по волнам. Вдали уже виднеются башни и стены Алкмара. И виселицы.

При виде зловещих столбов с болтающимися на них мертвецами меня передергивает. Я быстро отвожу глаза и вглядываюсь в лодки, снующие неподалеку от Акцизной башни.

Перед нами простирается сверкающая в свете солнца широкая гладь реки Зеглис. С обеих сторон по берегу люди идут в город, кто-то гонит перед собой нескольких свиней. Телеги трясутся и громыхают на кочках, какой-то бродяга еле успевает отскочить в сторону и не попасть под колеса.

Приблизившись к городской стене, шкипер швартуется. Мы с Лау поднимаемся на ноги и расплачиваемся. И вот уже идем по узкому деревянному мосту к Бревенчатому барьеру. Около Акцизной башни мы прощаемся: у Лау назначена встреча в трактире на Пивной набережной.

Он смотрит на меня, будто хочет что-то сказать на прощание, но не может найти нужных слов.

— Ну что, сестра, желаю тебе счастья. Когда буду в городе, зайду тебя навестить.

Он прижимает меня к себе.

— Не забывай, чтó я тебе говорил.

Я целую брата в щеку и забираю у него свой мешок с вещами. Мы смотрим друг на друга, улыбаемся и расходимся в разные стороны. Обернувшись, я вижу, что он глядит мне вслед. Я машу ему и сворачиваю направо.

Еще чувствуя скованность от долгого вынужденного сидения и прижимая к груди свой мешок, я выхожу к Затопленной земле5. На этом канале почти нет свободного места от прамов6 и плоскодонок, повсюду грузят и разгружают товары.

Я иду по знакомым улицам на другой конец города, где над крышами возвышается Большая церковь. Через портал с Хоровой улицы захожу внутрь и медленно иду по величественному главному нефу с колоннами, мимо витражных окон к алтарю. Там я сажусь на переднюю скамью и закрываю глаза. Какое-то время я сижу так, прислушиваясь к собственному дыханию и неровному биению сердца.

И только успокоившись, вновь открываю глаза. Тишина, застывшая меж белых арок и стен, действует на меня умиротворяюще.

Я благоговейно складываю руки. Молюсь я о том же, что и в деревенской церкви Де Рейпа, но ощущается это по-другому. Как будто здесь, под могучими каменными сводами, мою молитву лучше слышно. Поможет ли она, я не знаю, но пока не чувствую облегчения. Склонив голову, выхожу из церкви. На улице я зажмуриваю глаза от яркого света и не сразу решаюсь вновь влиться в городскую суету.

Неподалеку от Большой церкви находится трактир и постоялый двор «Тринадцать балок», которым владеют мои друзья. Брехта со своим мужем Мелисом не бедствуют, потому что их заведение путешественники видят первым, когда входят в город через Песчаные ворота. Это большое здание со ступенчатым щипцом и кованой вывеской, призывно покачивающейся на ветру.

Холодными, почти окоченевшими руками я открываю дверь и облегченно вздыхаю, почувствовав окутывающее меня тепло. В небольшом обеденном зале яблоку негде упасть. Через толпу сидящих и стоящих людей я протискиваюсь к стойке, за которой Мелис разливает пиво. Брехта только что отошла к столикам с двумя кружками пенистого напитка в руках.

— Мелис! — Я перегибаюсь к нему через стойку.

— Трейн, привет! Как здорово, что ты здесь! У нас тут сейчас многовато народу, так что чуть позже поговорим, ладно? — спрашивает он, перекрикивая шум.

Я киваю и оборачиваюсь, оттого что кто-то положил руку мне на плечо. Это Брехта, ее темные кудри выбились из-под чепца и обрамляют лицо. Она целует меня в щеку и говорит:

— Вот ты и приехала! Есть будешь?

— Не откажусь.

Брехта скрывается на кухне и возвращается с куском хлеба и миской густого супа. Мне удается найти местечко за столом. Доев суп, я вижу, что в трактире стало поспокойнее, — и ко мне подсаживается Брехта с вопросом, как прошла поездка.

— Холодно и долго, — отвечаю я. — Лау тоже нужно было в город. Можно будет у вас переночевать? Я начинаю работать только с завтрашнего дня.

Лицо Брехты омрачается.

— Что случилось? У вас нет свободных мест? Ничего страшного, я могу пойти в «Голову мавра», — говорю я.

— Оставайся у нас сколько хочешь, но у меня для тебя дурные вести. Тот господин, что собирался взять тебя в услужение, Воллебрант Нординген, два дня назад скончался от недуга, что-то с легкими. Он, конечно, был уже не молод, но все же его смерть стала для всех неожиданностью.

Я даже не знаю, что на это ответить. Вот уж действительно дурная весть! И не только для господина Нордингена — он показался мне приятным человеком, — но и для меня самой.

— Что же мне делать? Вещи я все продала, от аренды фермы отказалась.

— Купи или сними себе дом здесь и найди место.

— Придется, больше делать нечего. В любом случае возвращаться назад я не собираюсь.

— Мы тебе поможем, — говорит Брехта. — Пока не подыщешь себе жилье, оставайся у нас. А мы разузнаем, нет ли для тебя какой-нибудь работы. Трактир для этого — самое подходящее место.

Приятно осознавать, что я не осталась с этими трудностями один на один, но поначалу я не могу свыкнуться с мыслью, что все пошло не так, как я запланировала. К счастью, у меня достаточно денег, чтобы первое время не беспокоиться.

Подойдя, Мелис обнимает меня за плечи.

— Что-нибудь обязательно подыщешь, — говорит он. — Работы в Алкмаре полно.

Глава 3

Целую неделю я только и делаю, что ищу место. Обошла весь город, от богатых домов на Минте7 до солеварен на Старом канале и пивоварни на Деревянной переправе. Сходила в Сиротский приют и примыкающую к нему шелкоткацкую мастерскую на Стрелковой улице, потом в монастырь Святой Екатерины и на всевозможные постоялые дворы и трактиры. Мне неважно, чем придется заниматься: уборкой, уходом за больными или быть на посылках; главное — найти работу.

В конце недели, разочарованная, я сижу в трактире напротив Брехты.

— Да уж, не думала, что будет так тяжело найти себе место, — говорю я. — Для мужчин работы достаточно, а вот женщине наняться куда-нибудь гораздо труднее.

— Может, тебе открыть собственное дело? Чем-нибудь торговать, например.

— И чем же? Горшками и кастрюлями? У вас и так весь город ими забит.

— Но ты же умеешь так красиво расписывать! И как жительница Алкмара получишь право начать собственное производство.

Я качаю головой.

— Это не так легко, как ка…