Васюткино озеро
Серийное оформление Вадима Пожидаева
Оформление обложки Валерия Гореликова
Астафьев В.
Васюткино озеро : рассказы / Виктор Астафьев. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2026. — (Азбука-классика).
ISBN 978-5-389-31639-3
16+
Сборник составили рассказы Виктора Астафьева разных лет, пронизанные любовью к Родине, большой и малой, во многом автобиографичные, невыдуманные, растущие из самого сердца. Рано повзрослевшие дети военной поры, трудная деревенская жизнь, не самая ласковая, но до боли прекрасная природа Сибири — все, о чем так искренне и нежно писал Виктор Астафьев, жило в нем самом, было неотъемлемой частью его судьбы и личности.
Писатель родился неподалеку от Красноярска, в суровом таежном краю, в Великую Отечественную воевал на передовой, несколько раз был тяжело ранен. После войны сменил много профессий, но всегда стремился выразить в слове то, что волновало душу. А волновала его судьба родной земли, ее детей, ее лесов, рек и озер.
Виктор Астафьев — признанный мастер «деревенской прозы», его рассказы — о детстве, о войне, о природе — полны благодарности за возможность жить и видеть красоту своей страны, принадлежать своему народу и разделять его беды и радости.
© В. П. Астафьев (наследники), 2025
© Оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2025
Издательство Азбука®
Земляника
Подружились Ваня и Нюра с дядей Соломиным давным-давно. В ту пору они еще и в школу не ходили. Чуть не каждый день бывали ребята у реки, бегали, играли, зарывались в песок и порой купались на неглубоких местах. Особенно интересно было им наблюдать за рыболовами. Их собиралось столько, что всем не хватало рыбы, и многие, просидев бесплодно полдня, а то и больше, уходили домой ни с чем. С рыбаками было интересно: иногда они рассказывали ребятам о счастливых уловах и о таких здоровых рыбинах, что Ваня и Нюра замирали от удивления. Но рыбы эти почему-то всегда срывались.
Однажды на берегу появился незнакомый рыбак в военной, немного поношенной форме без погон. У него тоже не клевало. Рыбак скучал и сидел неподвижно, уставившись взглядом куда-то вдаль. Он не видел, как требовательно начал нырять похожий на китайское яблочко поплавок и настойчиво закачалась вершинка удилища. Ребята не выдержали, подскочили и, задыхаясь, прошептали разом:
— Дяденька, клюет!
Рыбак вздрогнул и, оглядываясь по сторонам, растерянно спросил:
— А? Что?.. — Он опомнился и дернул удилище. Окунь, ощетинившись, пролетел в воздухе, но от поспешного рывка сорвался и запрыгал в траве около самой воды. Ваня не растерялся и плюхнулся на окуня животом.
Рыбак долго держал в руках зеленоватого горбача, сердито дрыгающего хвостом, и, блестя глазами, приговаривал:
— Ах, красавец! Силен, силен! Кэ-эк он сиганул, а? — потом поглядел на улыбающихся ребят и торжественно, словно награду, протянул им окуня: — Нате, держите! За находчивость!
Так завязалась дружба.
С того памятного дня прошло несколько лет. Ребята стали школьниками, сами рыбачить научились. Ивана Павловича они по старой привычке зовут дядей Соломиным. Он называет Нюру пичужкой, потому что у нее острый носик, круглые глаза, и хоть заплетает она волосы в куцые косички, все равно на лбу торчит хохолок, который делает ее действительно похожей на птичку. А Ваня — крепкий, лобастый, упрямый, и дядя Соломин величает его тезкой. Мама ребятишек, Надежда Николаевна, говорит, что и видом, и характером Ваня похож на отца. Но правда ли это — Ваня не знает: он был еще маленьким, когда отец ушел на войну. Потом с фронта пришло письмо, которое мама до сих пор хранит в ящике, перечитывает и плачет.
Ваня на год старше Нюры и на голову выше ростом. Учатся они в разных классах и тоже по-разному: Нюра — на пятерки, а у Вани арифметика хромает. И старается он одолеть эту самую арифметику, да терпения маловато.
Услышал Ваня однажды, что есть такие люди, с которыми бейся не бейся, а раз не даются им точные науки — толку не будет. И поэтому сказал маме: «Не стоит голову ломать над тем, что в нее не лезет». Но на веский Ванин довод мама ответила: «Я вот возьму ремень да всыплю тебе в определенное место — сразу, как по маслу, пойдут у тебя и точные и неточные науки».
Мама, она, конечно, человек хороший, пожалуй, лучше всех на свете, но понять Ваню не может. Вот дядя Соломин — тот сразу догадался, в чем дело, и сказал Ване: «Э-э, друг, ты соображать ленишься, пользуешься тем, что легко дается. Так дело не пойдет!» И начал приучать Ваню соображать.
Иван Павлович работает ревизором на пассажирских поездах и заочно учится в железнодорожном институте. Однако как-то умудряется выкроить время и для ребят: иногда в лес по ягоды с ними сходит, а то на рыбалку с собой возьмет. Нюра, конечно, рыболов так себе, прямо надо сказать — никудышный, не то что Ваня. Но ей тоже интересно бывать с дядей Соломиным. Уж очень много знает он сказок и умеет лепить из глины такие игрушки, каких даже в магазине не сыскать. Жаль только, что про войну и про свои геройские дела он мало рассказывает. Но Ваня и Нюра знают почему: во-первых, он скромный, а во-вторых, в войну у него погибли жена и маленький сын, Славик.
Нюра любит наблюдать за Соломиным, когда он занимается с Ваней. Решает он, решает с Ваней задачки и неожиданно спросит:
— О чем сейчас думаешь?
Ваня растеряется и не знает, что ответить.
— Да так... обо всем...
Нюра прыснет со смеху, Ваня незаметно покажет ей кулак, а дядя Соломин скажет:
— А ну-ка, почтенный тезка, спускайся с небес и вникай в суть задачи.
Ваня нехотя «спускается с небес», где он только что летал на разных ракетопланах до самой луны, и начинает заниматься скучнейшим делом на свете — решением задач.
Арифметика все-таки пошла на лад. Зимой, в день рождения Вани, Иван Павлович подарил ему книгу про Миклуху-Маклая и коробку конфет.
Ваня пять дней подряд читал подаренную книгу и за это время сумел получить три двойки. Мама сильно рассердилась и пошла к Соломину, которого считала виновником всего.
О чем они там говорили — неизвестно, но возвратилась Надежда Николаевна совсем не сердитая и с этих пор была особенно ласкова и даже нежна с ребятами. Теперь Надежда Николаевна знает: коль нет их дома, значит у Соломина.
— А непоседы мои опять к родне отправились, — иногда говорит она соседям. — Ну прямо хоть привязывай! И чем он их приворожил?
Соседи-просмешники шутят над ней:
— Соломин петушиное слово знает. Смотри, Надежда Николаевна, как бы он и тебя не приворожил!
Надежда Николаевна покраснеет и только отмахнется от шутников.
Если бы ребятам кто-нибудь сказал, что дядя Соломин не родной им человек, они бы, пожалуй, не поверили. И радостью, и детской бедой они привыкли делиться с ним.
Вот и сегодня после утренника в школе ребята спешат к дяде Соломину, потому что мама еще на работе и дома никого нет. Впрочем, спешит только Нюра: в табеле у нее за весь учебный год сплошь пятерки, а Ваня плетется позади. У него по арифметике получилась только тройка. Ну что ты поделаешь — не везет человеку! И кто эту арифметику придумал? Уж Ваня ли не старался? Одно утешительно — учительница говорит, что эту тройку можно считать с плюсом. Но все равно мама будет недовольна, ругать начнет, а дядя Соломин, может, и ничего не скажет, но все-таки нехорошо получается, с тройкой-то...
Хозяйка, у которой снимал комнату Иван Павлович, встретила их со слезами:
— Нету, детки, Ивана Павловича, в больнице он, ногу ему повредило...
— К-как повредило? Где? — оторопели ребята.
— В поездке вчера. Пассажир какой-то, подвыпивший должно быть, упал между вагонами, поймался за скобу и орет. Павлыч-то и полез человека спасать. Выручил пассажира, а самому ногу и придавило. — Хозяйка высморкалась в передник. — Ходила я в больницу. По разговорам фершалов получается, что худы дела у Павлыча, отрежут ему ногу, — хозяйка черкнула ребром ладони повыше своего колена, — вот до сих пор и отпласнут...
Низко опустив головы, ребята ушли на берег и уселись под тополями, которые, радуясь наступившему лету, пустили в небо свежие зеленые стрелы. Ваня выводил пальцем на песке любимую цифру — пятерку, а Нюра сквозь слезы смотрела на заречный лес.
— Вань, а земляника поспела? — вдруг тихо спросила она.
— А я откуда знаю? Не до земляники сейчас.
— Ты не сердись. Я это вот к чему. Если поспела — поплывем за реку, наберем и дяде Соломину отнесем...
— Нюрка! — загорелся Ваня. — Ух и голова у тебя!
В проходной будке больницы дежурил низенький курносый дед, щеголявший, невзирая на жару, в подшитых валенках, в шапке и ватной фуфайке. Вид у него был строгий, как у начальника.
— На передачу опоздали, — заявил он тоном, не допускающим возражений, — а свиданки разрешаются по воскресеньям да по средам с двух до шести.
Ребята принялись упрашивать деда, хитрить, даже земляники немного предлагали, но дед твердо стоял на своем посту и на ягоды не соблазнился. В конце концов дед разозлился и прогнал их. Ваня погрозил кулаком захлопнувшейся двери будки, а Нюра бойко крикнула:
— По-оду-у-маешь, начальник какой, а мы все равно пройдем к дяде Соломину!
Дед не удостоил их ответом.
Пришлось терпеливо ожидать кого-нибудь из других работников больницы. Ждали долго, истомились... Ваня отправился искать дырку в заборе, чтобы пролезть в больничный двор, но в это время к воротам подкатила «победа».
По тому, как засуетился дед, ребята поняли, что приехало начальство. Они подскочили к машине и наперебой закричали:
— Мы к дяде Соломину, разрешите, дяденька?
Из машины выглянул тучный мужчина с бритой головой. Строго сдвинув седые брови, он совсем не строгим тоном обратился к деду:
— Федотыч, что за шум?
Федотыч встал «во фрунт» и доложил:
— Непорядок, товарищ главврач, пострелята в больницу прут, а сегодня свиданок не положено...
Нюра не дала Федотычу договорить и так затараторила, что дед недовольно смолк.
Главврач с любопытством посмотрел на стакан земляники в Ваниных руках и удивленно воскликнул:
— Уже земляники набрали, ну и ну!
Взял одну ягодку, осмотрел ее со всех сторон, бросил в рот.
«Ишь, какой, даже не спросил... Думает, начальство — так что угодно брать можно, — с неприязнью глядя на врача, подумал Ваня. — Этот, наверно, и хочет отпласнуть ногу дяде Соломину».
Врач раздавил ягодку языком, причмокнул от удовольствия.
— Ты, герой, и ты, щебетуха, — кем вы приходитесь Ивану Павловичу?
Нюра растерялась:
— Ну кем... кем... — Но тут же нашлась и выпалила: — Мы лучшие его друзья. Вот!
— A-а, лучшие друзья, — понимающе протянул врач, — тогда, Федотыч, ничего не поделаешь, придется пропустить. Нарушить правило во имя дружбы — не грех.
— Непорядок это — правила нарушать. Землянику, в крайнем случае, передать можно, — буркнул дед.
— Ничего ты, Федотыч, не понимаешь в землянике. Целебные свойства есть в ней, — сказал главврач и, озорно сверкнув глазами, скомандовал: — В машину, друзья-гвардейцы, подвезу...
И вот они, заплетаясь ногами в полах длинных халатов, идут следом за медсестрой по больничному коридору. В нос ударяет густой запах лекарств, кругом тишина и чистота. Стакан с земляникой, потонувший в длинном рукаве халата, прилипает к потной Ваниной ладони.
Робко вошли они в палату. В ней тоже тихо, бело, поэтому удивительно красиво выглядят на окнах живые цветы. Больные лежат на кроватях, тихо переговариваются. Двое сидят на постели и сражаются в шахматы.
— А где же наш дядя Соломин?
Медсестра подошла к кровати, на которой лежал, закрывшись с головой одеялом, какой-то человек, и, тронув его за плечо рукой, сказала:
— Больной, к вам пришли.
Человек откинул одеяло:
— Ко мне? Кто может ко мне прийти?
Ребята замерли, пораженные — так изменился дядя Соломин. Только позавчера были у него светлые волнистые волосы, а сейчас голова голая, стриженая, от этого лицо кажется продолговатым и уши как-то странно торчат. Но самая разительная перемена в глазах. Нет той ласковой усмешки, которая часто искрилась в них, нет и грусти. Глаза Соломина словно стекляшки — ровные, безразличные.
Преодолевая робость, ребята двинулись к его кровати, с радостью замечая, что под тонким одеялом — обе ноги. Нюра задрожавшим голосом сказала:
— Это мы пришли, дядя Соломин... Мы... я и Ваня.
— Ах, вот кто ко мне пожаловал, — попытался улыбнуться Иван Павлович, с трудом потянулся с кровати и подвинул табуретку. — Садитесь, ребятки.
Ваня и Нюра чинно уселись рядышком.
— Ну, как дела?
— Все на пять, — почему-то шепотом ответила Нюра.
— Тройка по арифметике, — промямлил Ваня, угрюмо глядя в распахнутое настежь окно.
— Как же ты это подкачал, тезка?
Ваня только вздохнул.
Иван Павлович потрепал Ваню по плечу:
— Ничего, тезка... не горюй...
Нюра толкнула Ваню под бок и повела глазами на рукав халата, где хранился стакан с ягодой.
— Это... вот... дядя Соломин, вам, — неловко предложил Ваня подарок.
Иван Павлович как завороженный протянул руки к стакану.
— Земляника! — прошептал он и возбужденно крикнул на всю палату: — Товарищи, ребята землянику принесли!
— Да ну! Неужели поспела?
— Факт налицо! — Иван Павлович поднял стакан так, чтобы все видели. — Угощаю первой ягодой! Нюра, надели всех.
Он сунул ей ложечку, и она пошла по палате, насыпая землянику в ладони больных. Как величайшую драгоценность, принимали ягоду больные, подолгу рассматривали ее, вдыхали аромат и растроганно благодарили:
— Ай, спасибо, детки, вот удружили, вот обрадовали...
— А я думаю: откуда это лесом, земляникой потянуло? — говорил Иван Павлович. — Мерещится, думаю, с тоски, а тут, оказывается, первооткрыватели ягодного сезона явились... Ну а вы сами-то почему не пробуете? Берите!
Нюра взяла две ягодки, а Ваня заявил:
— Ел, ел, аж опротивели.
— Тезка, не ври. Сколько раз я тебе говорил, что вранье — последнее дело.
— Я и не вру.
— Нет, врешь. Это первые ягоды, и в такую пору полный стакан набрать не так просто. Уверен, что вы только зеленцом пробавлялись. Правду я говорю, пичужка?
— Правду.
Ваня сконфузился, метнул сердитый взгляд на сестру и взял щепотку ягод.
Иван Павлович откинулся на подушку, полюбовался ягодами, положил одну из них в рот и блаженно закрыл глаза.
— Хороша! — восхищенно сказал он.
Она была самой его любимой ягодой, эта земляника. Неприхотливая красавица, в траве она растет крупная, налитая. Отыщешь кустик, внизу на нем висит, как маленький бочоночек, ягодка на зеленой звездочке, а повыше — другая, остроносая, с белым боком. Еще выше — совсем маленькая и желтенькая ягодка. И на самой вершинке из травы выглядывает беленький цветочек. На припеке земляника мельче. Здесь, точно багряный ковер, расстилаются по сухой земле красные земляничные листья, а сами ягодки — с золотыми крапинками.
— Хороша! — повторил Иван Павлович. — Не знаю, как я теперь в лес с вами пойду, — добавил он и взглянул на свою неподвижную ногу.
— Да это ерунда, дядя Соломин, — горячо заговорил Ваня. — Вон у Витьки Артамоненки отец на деревяшке и рыбачить, и охотничать ходит, а у вас обе ноги... — Увидев, что лицо у Ивана Павловича помрачнело при упоминании о деревяшке, Ваня запальчиво спросил: — Вы, может, не верите, что на деревяшке и рыбачить, и охотиться можно? Еще как можно! Вот свожу вас к Витькиному отцу, все вместе рыбачить станем... А с ним какой случай случился, с Витькиным-то отцом, — захлебываясь, продолжал Ваня. — Пошли они, Витька с отцом и еще один парнишка. Взяли бредень...
— На деревяшке — и с бреднем? Ты что-то, тезка, того, перехватил...
— Не верите?
— Он правду, правду говорит, — подтвердила Нюра.
— И что же дальше? — с интересом спросил Иван Павлович.
— Ну вот, пошли они, бродили-бродили, рыбы поймали, уху сварили, наелись и спать легли. Витькин отец деревяшку отвязал и к огню сушить положил, а ночью и загорись у него тужурка на спине. Артамоненко как заорет, ребята перепугались спросонья — и бежать. Он цап-царап, деревяшка отвязана, а тужурка на все пуговицы застегнута. Расстегивать некогда, и ребята удрали, а спину жжет. Но Артамоненко не растерялся, запрыгал на одной ноге к реке — и бултых в воду во всем...
В палате хохотали, смеялся от всей души и Соломин.
— Значит, пацаны наутек, а он бултых в воду? О, чтоб вам...
Лежавший в углу больной держался за живот обеими руками и радостно взвизгивал:
— Ой, уморили, ой, швы разойдутся...
Иван Павлович вытер краешком простыни выступившие от смеха слезы и, отдышавшись, сказал:
— М-да-а, вообще-то, смешного тут мало. Да что с вас спросишь — ребятишки вы и есть ребятишки. Ну ладно, с этим Витькиным отцом вы меня обязательно познакомите. А сейчас бегите домой... Еще вот что: в следующий раз принесите мои книги, а то я занятия забросил. — Иван Павлович прижал детей к своей широкой груди, отпустил и сказал: — Ну, бегите, бегите... дорогие.
Ребята направились к двери, но в палату вошла Надежда Николаевна. Они остановились, удивленные и обрадованные. Надежда Николаевна немного смутилась и, торопливо завязывая тесемки на рукаве халата, проговорила:
— Заболтались вы здесь. Я уж вас потеряла.
— Добрый день, Надежда Николаевна, — радостно улыбаясь, приподнялся на кровати Соломин.
— Здравствуйте, здравствуйте, Иван Павлович. Я на минуточку, вон за чадами, ушли и ушли, — будто оправдываясь, сказала Надежда Николаевна и положила на тумбочку небольшой сверток. — Что это на вас за напасти?
— Да вот, видите, угораздило...
Ребята были очень довольны тем, что и мама догадалась прийти проведать дядю Соломина. Им расхотелось идти домой. Оба приготовились слушать, о чем же будут говорить мама и дядя Соломин. Но разговор оказался неинтересным: о самочувствии Ивана Павловича, о том, как кормят в больнице, о домашних делах Надежды Николаевны. Словом, о всяких пустяках. Только непонятно, почему об этаких пустяках они — мама и дядя Соломин — говорят с воодушевлением и в глазах обоих — радость... И ребятам вдруг тоже почему-то стало еще радостнее.
— Нюр, глянь, — шепнул Ваня сестре и показал на больного, который, полулежа в постели, с интересом читал книгу. — Усы как у Чапая. Такие же закрученные.
— Подойдем? — предложила Нюра.
Усач, увидав подошедших ребят, отложил книгу.
— Так, значит, поспевает земляника? — с добродушной улыбкой спросил он. — Ну и много ее нынче? Здорово, поди, цветет?
— Белым-бело, дяденька, особенно на бугорках, только вот спелых ягодок еще мало.
— Рановато. Вот с недельку пройдет, тогда она дозреет. Земляника солнце любит. На солнышке-то она наливается не по дням, а по часам...
— Ничего страшного, Иван Павлович, — донесся до ребят голос мамы, — у нас инвалидам почет, а вы поправитесь, и все будет хорошо. Вы вон какой сильный и... умный...
— И на малину урожай хороший должен быть, — продолжал усач. — В Масленицу снег здорово валил.
— А если в Масленицу снег здорово идет, то от этого малины много бывает? — с интересом спросила Нюра.
— Примета такая. Есть и другие приметы. Как, например, угадать назавтра погоду, знаете? Если вечером на небосводе заря красная, то завтра жди ветер, а если на горизонте густые облака и солнце садится за них — то завтра, верняком, будет дождь, да мелкий-мелкий, такой нехороший, надоедливый. Еще есть, ребята, лесные приметы. Заблудишься в лесу, а приметы и помогут обязательно выбраться.
Это было интересно. Ваня и Нюра все свое внимание сосредоточили на том, чтобы запомнить приметы.
А Иван Павлович с Надеждой Николаевной всё говорили и говорили.
Бывает так: пройдет лесной пожар и начисто слизнет ненасытными языками все живое на пригорке. Стоит пригорок, маячит, весь черный, неприветливый. Но проходят года. Ветер наносит на пригорок семян с окружающего леса, щедро посеет их на черную, потрескавшуюся землю. И глядишь, весной после обильного дождика настойчиво пробиваются из-под черных пней и уродливых валежин бледные, но упрямые ростки и настойчиво тянутся к солнцу. Скромно укрывшись от глаз, между узловатых корней начинает наливаться и зреть первая ягода — земляника. И зацветает пригорок вновь! Будут шуршать на нем молодые кудрявые березки; от утреннего прохладного ветерка затрепещут листья на робких осинках; приподнимется на гибких ветвях колючий малинник, празднично зарозовеет кипрей, крепко уцепятся за землю молодые лапчатые пирамидки пихт и елочек.
Все это, радуясь простору, будет тянуться к солнцу, разрастаться так, что сразу и не пробраться сквозь густо сплетенные кусты, травы, цветы. И только внизу, укрытые от глаз, еще долго будут лежать, напоминая о пожарище, обгорелые валежины, но и они со временем сгниют, развалятся, уступив место свежей, молодой поросли...
— Ну вот что, ягодники, — сказал усач, рассказав о всех приметах, которые знал. — Отправляйтесь-ка домой, сейчас у нас главврач с обходом пойдет.
— Идите, идите, — сказала и мама. — Я сейчас. Я догоню вас.
Ребята помялись немного у двери: нельзя ли еще минутку побыть в палате? Но никто их не задержал. Они вздохнули и вышли.
По коридору расхаживал главврач, заложив руки за спину.
— Ну как, друзья-гвардейцы, повидались с дядей Соломиным?
— Повидались, спасибо, — ответила Нюра и, помедлив, спросила: — Дядя доктор, ногу ему будете отрезать или нет?
— Хм... Это зависит от того, как вы его земляникой подкармливать будете.
— Земляникой! — обрадовался Ваня. — Да мы каждый день в лес ходить станем и рыбы наудим, он еще рыбу любит, только вы не режьте ему ногу. Ладно?
— Постараемся, друзья-гвардейцы, постараемся сохранить вашему дяде ногу, — взъерошив волосы на головах ребят, вздохнул главврач и пошел в палату, из которой они только что вышли.
Во дворе Нюра остановила брата и предложила:
— Вань, давай всех ребят с нашей улицы сговорим за земляникой? Много в больницу принесем.
Ваня постукал пальцем по голове и серьезно проговорил:
— Крепко у тебя тут, Нюрка, варит...
Дед в проходной хотя и бурчал, но встретил их сейчас совсем по-иному:
— Пронырнули все-таки, пострелята!.. Ладно уж, ходите, особая вам статья, товарищ главврач велел пропускать вас беспромедлительно.
Ребята поблагодарили деда и пошли вначале медленно, но потом, не удержавшись, припустили во весь дух. Под белыми воротничками от быстрого бега у них трепетали галстуки цвета спелой земляники.
1952
Огоньки
Я с папой и мамой пять лет назад уехал в город, потому что настала мне пора учиться. А дедушка не захотел уезжать. Конечно, какой ему интерес в городе, если он всю жизнь проработал бакенщиком у Караульного переката, знает там каждый камешек и реку любит? Вот я — это другой разговор. Мне в городе интересно, да и то больше зимой, когда в школе учусь. А летом меня всегда тянет к дедушке, в белую избушку на берегу реки. Там я родился и жил до семи лет, туда и теперь уезжаю в летние каникулы.
Нынешним летом я решил взять с собою и Андрюшку. Он мне сродни приходится. Не знаю уж кем, шурином или зятем, — неважно я разбираюсь в этой самой родне. Словом, его мать — племянница папиной матери, моей бабушки, которая давно умерла, и я ее не помню. Андрюшка паренек тихий и хилый, оттого что мало ест. Аппетита, говорят, у него нету.
Ну, папа и сказал мне:
— Возьми-ка ты, Серега, с собой Андрюшку. На природе у него сразу аппетит появится. Пусть только дедушка ему почаще весла в руки дает.
И я взял Андрюшку с собой. Мне еще лучше, веселей. Единственное, что умеет делать Андрюшка, — это песни петь. Здорово поет. Затянет что-нибудь, голос у него дрожит точь-в-точь как у артиста. По вечерам мы с дедушкой любили слушать его песни. Голос Андрюшки разносится далеко-далеко над рекой, а на той стороне, в горах, немного тише откликается другой Андрюшка. Наш уже перестанет петь, а тот будто убегает и все еще поет. Дедушка ласково гладит Андрюшку по голове и говорит:
— Славно, Ондрюха, славно. Спой-ка еще про бурлаков-то.
Хорошо нам жилось. У Андрюшки и аппетит стал появляться. Дома капризничал, даже пряники есть не хотел, а тут картошку в мундире и уху так наворачивал, что, как говорил дедушка, «только за ушами пищало».
И вдруг дедушка заболел. Мы даже сначала не поверили. Он такой крепкий, совсем не похожий на других дедушек: высокий, сильный, одной рукой на берег лодку вытаскивал. Он и сам не верил, что заболел, только сказал:
— Что-то знобит меня, ребята...
Потом заглянул в старый ящик, весь перепоясанный для прочности жестяными лентами, достал бутылочку, поболтал ее и налил чего-то мутного в стакан. Осушив его до дна, громко крякнул, понюхал корку хлеба, убрал бутылочку в ящик и залез на печь.
— Вот пропотею — и все ладно будет.
Пропотеть-то пропотел, да толку мало. Попробовал дедушка утром спуститься с печки и чуть не упал.
— Гляди-ка ты, на самом деле вроде захворал, — пробормотал он.
Мы струсили, особенно Андрюшка.
— Ой, Серега, вдруг дедушка умрет, что мы тогда одни...
— Типун тебе на язык! — зашипел я на Андрюшку, и он примолк.
К вечеру дедушка попробовал подняться еще раз. Мы помогали ему. Но у него сразу закружилась голова, и он сел на пол возле печки.
— Дедушка, деда, что с тобой? — обнял я его за костлявые плечи.
— Захворал я, брат Серега... рассохся... стало быть, года...
Он облизал пересохшие губы и вяло махнул рукой. Тогда я зачерпнул из кадушки воды и подал ему. Дедушка отпил из ковша, отдышался и проговорил:
— Беда, ребята, ночь скоро... бакена...
Меня даже в жар бросило. Про бакены-то я забыл! С кем же их зажигать? С Андрюшкой? Грести он едва умеет. Здесь только научился. Тоже — растет человек! Мать его близко к реке не подпускала до нынешнего года. Но дедушку я все-таки успокоил:
— Мы зажжем, дедушка, не волнуйся.
— Как-нибудь сплавайте, осторожней... лампы заправьте.
— Не беспокойся, деда, все будет в порядке.
Позвал я Андрюшку на улицу и приказываю:
— Давай бери весла, иди в лодку и тренируйся грести, пока я лампы заправляю. Гляди, как следует тренируйся!
Обычно дедушка выплывал к бакенам в то время, когда солнце скрывалось за горы и от Шумихинского утеса ложилась тень почти через всю гору. Я решил плыть раньше: Андрюшка — не дедушка.
И вот мы поплыли. Андрюшка гребет, а я направляю лодку кормовым веслом и учу его:
— Можно еще и из-под лодки веслом орудовать — это скорее. Вот так. Ну-ка садись на руль.
Андрюшка пересел на корму. Но не успели мы проплыть и десяти метров, как лодку повернуло и понесло вниз по реке, хотя Андрюшка изо всех сил старался направить ее против течения. Больше я не давал ему кормовое весло. Да он и не просил.
До верхнего бакена, который стоял в самом начале Караульного переката, надо было подниматься километра полтора. Потом зажечь на нем сигнальную лампу и спускаться к остальным четырем бакенам. Я не раз плавал туда с дедушкой и отцом и знал, до какого места надо подниматься и как держать лодку, чтобы угодить на верхний бакен. С трудом миновали мы Шумихинский утес, возле которого вода бурлила, крутилась и рокотала. Андрюшка вспотел, но не жаловался. У седого камня, похожего на склонившуюся над водой старушку, мы задержались. Я начал выплескивать веслом из лодки воду и сказал Андрюшке:
— Отдохни малость. Дальше сильно грести придется, чтоб не снесло.
Андрюшка сперва греб бойко, и лодка шла хорошо. Берег удалялся. Камень-старушка превратился уже в темный бугор. Но вот весла стали подниматься тяжелее и медленнее, бить по воде, брызгать. Я взглянул на маленькую пирамидку, которая покачивалась на легких волнах, и крикнул, работая изо всех сил кормовым веслом:
— Не мажь! Проворней греби!
Но бакен спокойно покачивался и проносился мимо нас. Я отбросил кормовое весло, подскочил к Андрюшке и стал толчками помогать ему грести. Но было уже поздно. Мы очутились в нескольких метрах ниже бакена, и волнистая струя воды от его треугольной крестовины подхватила нас, понесла.
— Размазня! — заорал я на Андрюшку. — Это тебе не песни петь.
Андрюшка виновато опустил голову. А мне стало неловко. Насчет песен я зря его укорил. Не надо было. Да сгоряча и не такое сорвется. Не глядя на него, я сказал:
— Ладно, греби, а то еще и мимо другого бакена пронесет. Надо было выше подниматься, тогда и не промазали бы.
— А как тот бакен? — робко спросил Андрюшка.
— Как, как! — снова разозлился я. — Черт его знает как! Свяжешься с таким, как ты, наживешь горя. Ловись хоть за этот хорошенько. Да не прозевай!
Я подправил лодку боком к бакену. Андрюшка так старался не прозевать, что, хватаясь за крестовину, почти весь подался из лодки. Она накренилась и зачерпнула бортом. Загремел шест, забрякали лампы. Я обмер, но быстро опомнился, успел выровнять крен и закричал:
— Тише, ты! Чуть не утопил!
Андрюшка цепко держался за бакен и ничего не отвечал. И даже после того, как я зажег лампу, он все еще не отпускался.
— Брось держаться — примерзнешь, — проворчал я.
Зажечь лампу и вставить ее в фонарь — дело пустяковое. Но не светятся еще три бакена, и один из них — вверху. Его надо все равно как-то зажигать. Бакен стоит в самом опасном месте.
— Ну, передохнул?
— Ага.
— Берись за весла, начнем биться против течения.
Андрюшка поплевал на руки, подумал и снял с себя рубашку. Я сделал то же самое.
— Понеслась! — скомандовал я и принялся грести своим веслом.
Андрюшка уперся широко расставленными ногами в поперечину, работал изо всей мочи.
Хлопали весла, плескалась и шумела за бортами вода, в которой, словно раскаленные пружинки, сжимались и разбегались последние отблески заката. Где-то вверху по реке, у скал, тоскливо закрякала утка. Ей никто не откликнулся. Она крякнула еще раз и умолкла. Зажженный бакен удалялся от нас очень медленно. Руки у меня начали слабеть, делаться непослушными. А каково-то было Андрюшке! Но, к моему удивлению и радости, он греб все еще крепко.
— Немного уж до бакена, совсем маленько, — приободрял я его и еще сильнее и чаще опускал свое весло в воду.
Но вот я почувствовал, что лодка замедлила ход — Андрюшкины весла стали бить вразнобой. Выдохся Андрюшка.
— Давай, друг! Давай, Андрюш! — просил я его. — Ну, раз! Раз! Раз! Совсем чуточку осталось.
— Сереж... не мо... не могу... силы... уже...
— Андрюшечка, милый, нажми! Дружочек, капельку! Вот он, бакен... Дедушка...
Андрюшка как-то всхлипнул и ударил еще несколько раз по воде веслами. Нос лодки медленно приближался к белому бакену.
Я из последних сил приналег и крикнул:
— Ловись! Быстро!
Трясущимися руками Андрюшка ухватился за крестовину. Я перебрался на нос лодки и привязал ее к бакену цепью.
— Ф-фу! — разом вырвалось у нас.
Долго сидели неподвижно.
...Была уже поздняя ночь, когда мы приплыли к избушке. Убирая запасные лампы в чулан, я услышал из окна дедушкин голос:
— Это ты, Серега?
— Я, дедушка. Все в порядке. Лежи спокойно. Мы сейчас костер разведем, картошки сварим. Будешь есть?
— Буду, буду. Полегчало мне вроде. А где Ондрюха-то? Умыкался, поди, с непривычки, горюн.
Когда мы зашли в избушку, дедушка в валенках и старенькой ватной тужурке сидел у окна.
— Гляжу, нету и нету вас, — сказал он. — Река ведь, до беды недалеко. Слез с печки-то, а на улицу сил не хватило выйти, так вот у окна и сторожу.
Дедушка достал из стола цветастый мешочек, вытряхнул из него на свою широкую ладонь все леденцы, сколько их там было, разделил пополам и отдал нам.
— Пососите с устатку, пока картошка варится. Завтра лампы гасить и зажигать вам же, наверное, придется. Кто его знает, когда я поправлюсь. Ну да теперь душа у меня спокойна — помощники вон какие приехали...
Мы сидим на высоком берегу, сосем и хрумкаем леденцы. Рядом, над костром, бормочет котелок с картошкой. На реке, будто далекие звездочки, мерцают огоньки бакенов, и мне почему-то кажется, что они хитро перемигиваются между собой: дескать, досталось братцам.
В темноте появился зеленый огонек и красный. А потом показалось сразу много огней, как в городском доме. И вдруг рявкнул гудок. Не стало слышно, как шумит перекат, и ночная тишина сразу пропала. Только доносится с реки: хлоп-хлоп-хлоп — плицы пароходного колеса об воду шлепают.
— Андрюшка, Андрюшка! «Короленко» идет! — кричу я.
Но Андрюшка не откликается. Он уже спит. Так сидя и спит. В кулаке у него крепко зажаты дедушкины слипшиеся леденцы.
1954
Васюткино озеро
Это озеро не отыщешь на карте. Небольшое оно. Небольшое, зато памятное Васютке. Еще бы! Мала ли честь для тринадцатилетнего мальчишки — озеро, названное его именем! Пускай оно и не велико, не то что, скажем, Байкал, но Васютка сам нашел его и людям показал. Да, да, не удивляйтесь и не думайте, что все озера уже известны и что у каждого есть свое название. Много еще, очень много в нашей стране безымянных озер и речек, потому что велика наша Родина, и сколько по ней ни броди, все будешь находить что-нибудь новое, интересное.
Рыбаки из бригады Григория Афанасьевича Шадрина — Васюткиного отца — совсем было приуныли. Частые осенние дожди вспучили реку, вода в ней поднялась, и рыба стала плохо ловиться: ушла на глубину.
Холодная изморозь и темные волны на реке нагоняли тоску. Не хотелось даже выходить на улицу, не то что выплывать на реку. Заспались рыбаки, рассолодели от безделья, даже шутить перестали. Но вот подул с юга теплый ветер и точно разгладил лица людей. Заскользили по реке лодки с упругими парусами. Ниже и ниже по Енисею спускалась бригада. Но уловы по-прежнему были малы.
— Нету нам нынче фарту, — ворчал Васюткин дедушка Афанасий. — Оскудел батюшко Енисей. Раньше жили как Бог прикажет, и рыба тучами ходила. А теперь пароходы да моторки всю живность распугали. Придет время — ерши да пескари и те переведутся, а об омуле, стерляди и осетре только в книжках будут читать.
Спорить с дедушкой — дело бесполезное, потому никто с ним не связывался.
Далеко ушли рыбаки в низовье Енисея и наконец остановились.
Лодки вытащили на берег, багаж унесли в избушку, построенную несколько лет назад ученой экспедицией.
Григорий Афанасьевич, в высоких резиновых сапогах с отвернутыми голенищами и в сером дождевике, ходил по берегу и отдавал распоряжения.
Васютка всегда немного робел перед большим, неразговорчивым отцом, хотя тот никогда его не обижал.
— Шабаш, ребята! — сказал Григорий Афанасьевич, когда разгрузка закончилась. — Больше кочевать не будем. Так, без толку, можно и до Карского моря дойти.
Он обошел вокруг избушки, зачем-то потрогал рукой углы и полез на чердак, подправил съехавшие в сторону пластушины корья на крыше. Спустившись по дряхлой лестнице, он тщательно отряхнул штаны, высморкался и разъяснил рыбакам, что избушка подходящая, что в ней можно спокойно ждать осеннюю путину, а пока вести промысел паромами и переметами. Лодки же, невода, плавные сети и всю прочую снасть надобно как следует подготовить к большому ходу рыбы.
Потянулись однообразные дни. Рыбаки чинили невода, конопатили лодки, изготовляли якорницы, вязали, смолили.
Раз в сутки они проверяли переметы и спаренные сети — паромы, которые ставили вдали от берега.
Рыба в эти ловушки попадала ценная: осетр, стерлядь, таймень, частенько налим, или, как его в шутку называли в Сибири, поселенец. Но это спокойный лов. Нет в нем азарта, лихости и того хорошего, трудового веселья, которое так и рвется наружу из мужиков, когда они полукилометровым неводом за одну тоню вытаскивают рыбы по нескольку центнеров.
Совсем скучное житье началось у Васютки. Поиграть не с кем — нет товарищей, сходить некуда. Одно утешало: скоро начнется учебный год и мать с отцом отправят его в деревню. Дядя Коляда, старшина рыбосборочного бота, уже учебники новые из города привез. Днем Васютка нет-нет да и заглянет в них от скуки.
Вечерами в избушке становилось людно и шумно. Рыбаки ужинали, курили, щелкали орехи, рассказывали были и небылицы. К ночи на полу лежал толстый слой ореховой скорлупы. Трещала она под ногами, как осенний ледок на лужах.
Орехами рыбаков снабжал Васютка. Все ближние кедры он уже обколотил. С каждым днем приходилось забираться все дальше и дальше вглубь леса. Но эта работа была не в тягость. Мальчишке нравилось бродить. Ходит себе по лесу один, напевает, иногда из ружья пальнет.
Васютка проснулся поздно. В избушке одна мать. Дедушка Афанасий ушел куда-то. Васютка поел, полистал учебники, оборвал листок календаря и с радостью отметил, что до первого сентября осталось всего десять дней.
Мать недовольно сказала:
— К ученью надо готовиться, а ты в лесу пропадаешь.
— Чего ты, мамка? Орехи кто-то должен добывать? Должен. Охота ведь рыбакам пощелкать вечером.
— «Охота, охота»! Надо орехов, так пусть сами ходят. Привыкли парнишкой помыкать да сорить в избе.
Мать ворчит по привычке, потому что ей не на кого больше ворчать.
Когда Васютка с ружьем на плече и с патронташем на поясе, похожий на коренастого, маленького мужичка, вышел из избы, мать привычно строго напомнила:
— Ты от затесей далеко не отходи — сгинешь. Хлеба взял ли с собой?
— Да зачем он мне? Каждый раз обратно приношу.
— Не разговаривай! На́ вот краюшку. Не задавит она тебя. Спокон веку так заведено, мал еще таежные законы переиначивать.
Тут уж с матерью не поспоришь. Таков старинный порядок: идешь в лес — бери еду, бери спички.
Васютка покорно сунул краюшку в мешок и поспешил исчезнуть с глаз матери, а то еще придерется к чему-нибудь.
Весело насвистывая, шел он по тайге, следил за пометками на деревьях и думал о том, что, наверное, всякая таежная дорога начинается с затесей. Сделает человек зарубку на одном дереве, отойдет немного, еще топором тюкнет, потом еще. За этим человеком пойдут другие люди; собьют каблуками мох с валежин, притопчут траву, ягодники, отпечатают следы в грязи — и получится тропинка. Лесные тропинки узенькие, извилистые, что морщинки на лбу дедушки Афанасия. Только иные тропинки зарастают со временем, а уж морщинки-то на лице едва ли зарастут.
Склонность к пространным рассуждениям, как у всякого таежника, появилась у Васютки. Он еще долго думал бы о дороге и о всяких таежных разностях, если бы не скрипучее кряканье где-то над головой.
«Кра-кра-кра!..» — неслось сверху, будто тупой пилой резали крепкий сук.
Васютка поднял голову. На самой вершине старой взлохмаченной ели увидел кедровку. Птица держала в когтях кедровую шишку и орала во все горло. Ей так же горласто откликались подруги. Васютка не любил этих нахальных птиц. Он снял с плеча ружье, прицелился и щелкнул языком, будто на спуск нажал. Стрелять он не стал. Ему уже не раз драли уши за попусту сожженные патроны. Трепет перед драгоценным «припасом» (так называют сибирские охотники порох и дробь) крепко вбит в сибиряков отроду.
— «Кра-кра!» — передразнил Васютка кедровку и запустил в нее палкой.
Досадно было парню, что не может он долбануть птицу, даром что ружье в руках. Кедровка перестала кричать, неторопливо ощипалась, задрала голову, и по лесу снова понеслось ее скрипучее «кра!».
— Тьфу, ведьма проклятая! — выругался Васютка и пошел.
Ноги мягко ступали по мху. На нем там и сям валялись шишки, попорченные кедровками. Они напоминали комочки сотов. В некоторых отверстиях шишек, как пчелки, торчали орехи. Но пробовать их бесполезно. Удивительно чуткий клюв у кедровки: пустые орехи птица даже не вынимает из гнездышка. Васютка поднял одну шишку, осмотрел ее со всех сторон и покачал головой:
— Эх и пакость же ты!
Бранился Васютка так, для солидности. Он ведь знал, что кедровка — птица полезная: она разносит по тайге семена кедра.
Наконец Васютка облюбовал дерево и полез на него. Наметанным глазом он определил: там, в густой хвое, упрятались целые выводки смолистых шишек. Он принялся колотить ногами по разлапистым веткам кедра. Шишки так и посыпались вниз.
Васютка слез с дерева, собрал их в мешок. Потом оглядел окружающий лес и облюбовал еще один кедр.
— Обобью и этот, — сказал он. — Тяжеловато будет, пожалуй, да ничего, донесу.
Вдруг впереди Васютки что-то сильно захлопало. Он вздрогнул от неожиданности и тут же увидел поднимающуюся с земли большую черную птицу. «Глухарь!» — догадался Васютка, и сердце его замерло. Стрелял он и уток, и куликов, и куропаток, но глухаря подстрелить ему еще не доводилось.
Глухарь перелетел через мшистую поляну, вильнул между деревьями и сел на сухостоину. Попробуй подкрадись!
Мальчик стоял неподвижно и не спускал глаз с огромной птицы. Вдруг он вспомнил, что глухаря часто берут с собакой. Охотники рассказывали, что глухарь, сидя на дереве, с любопытством смотрит вниз, на заливающуюся лаем собаку, а порой и подразнивает ее. Охотник тем временем незаметно подходит с тыла и стреляет.
Васютка же, как назло, не позвал с собою Дружка. Обругав себя шепотом за оплошность, Васютка пал на четвереньки, затявкал, подражая собаке, и стал осторожно продвигаться вперед. От волнения голос у него прерывался. Глухарь замер, с любопытством наблюдая эту интересную картину. Мальчик расцарапал себе лицо, порвал телогрейку, но ничего этого не замечал. Перед ним наяву глухарь!
...Пора! Васютка быстро встал на одно колено и попытался с маху посадить на мушку забеспокоившуюся птицу. Наконец унялась дрожь в руках, мушка перестала плясать, кончик ее задел глухаря... Тр-рах! — и черная птица, хлопая крыльями, повалилась вниз. Не коснувшись земли, она выпрямилась и полетела вглубь леса.
«Ранил!» — встрепенулся Васютка и бросился за подбитым глухарем.
Только теперь он догадался, в чем дело, и начал беспощадно корить себя:
— Мелкой дробью грохнул. А что ему мелкой-то? Он чуть не с Дружка!..
Птица уходила небольшими перелетами. Они становились все короче и короче. Глухарь слабел. Вот он уже, не в силах поднять грузное тело, побежал.
«Теперь все — догоню!» — уверенно решил Васютка и…