Муза должна быть медлительной

 

 

 

 

Оформление обложки Татьяны Павловой

 

 

Ерофеев В.

Муза должна быть медлительной : афоризмы / Венедикт Ерофеев. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2026.

 

ISBN 978-5-389-32070-3

 

18+

 

Венедикт Ерофеев вошел в историю литературы как автор культовой андеграундной поэмы «Москва — Петушки», которая переведена уже более чем на тридцать языков. Литературное наследие Ерофеева, казалось бы, не слишком велико. Между тем важное место в нем занимают дневники и записные книжки, которые в значительной мере служили писателю своеобразной творческой лабораторией: помимо записей биографического характера, в них вносились записи по случаю — интересные наблюдения, остроты, афоризмы, каламбуры, свои и чужие сентенции, фрагменты бесед, анекдоты и т. д. Выдержки из записных книжек, при всей разнородности этого материала, дают представление и о работе со словом, которая нашла отражение в афористичности произведений Ерофеева, и о жизненном кредо писателя, и об эпохе, в которую он жил.

 

© Венедикт Ерофеев (наследники), 2026

© А. С. Степанова, составление, 2026

© Оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®

Меня называют
попросту Веничка

Из блокнотов 〈19〉58 г.

«В минуты раздраженности мне лгать нельзя, даже самая моя маленькая ложь только усиливает нервное напряжение. Когда же напряжение рассеивается — я способен врать беспредельно. Это мои лучшие минуты».

Из блокнотов 〈19〉59 г.

«Я на небо очень редко гляжу. Я и т. д.».

 

«Я не люблю ничего органического. Когда-то я делал исключения для полевых цветов, но и этой последней привязанностью вынужден был пожертвовать во имя последней».

 

Осень. «Печень функционирует нормально. Обмен веществ восстанавливается. Соответственно угасает солнце и блекнут небеса».

1964

Я на небо очень редко смотрю.

Я не люблю небо.

 

Кто ждет от меня утонченности, будет разочарован.

 

Способность на самоубийство признаем высшей духовной способностью. Все остальные подвиги, совершаемые и совершенные, сопряжены с опасностью, в которых, что там ни говори, много шансов на благоприятный исход. Самоубийство его исключает.

 

Бенедикт Ерофеев — самое целомудренное существо на свете. По его же собственным подсчетам (15–20/VI) — он тает всего лишь от каждой 175-й юбки по среднему исчислению.

 

Венедикт Ерофеев, защитник моральных завоеваний человечества.

 

У меня абсолютный слух. Я способен расслышать, как рушатся моральные устои на Пятницкой, 10, как плачут ангелы над погибшей душой друга Тихонова [1].

 

Амур выстреливал в меня 15 раз и всякий раз промахивался.

 

Скверный сын, скверный брат, скверный племянник, я захотел быть хорошим отцом.

 

Я вынашиваю в себе тайну. Потому я капризен, меня тянет на кислое, на горькое, я отяжелел в своих душевных движениях.

 

Я не лежу, а простираюсь.

 

Вздорные трудности, с которыми я расправлялся, как с филистимлянами Самсон.

 

Все доброе во мне — от Евангелия. Все дурное — все еще от сопротивления ему.

 

Я подотчетен только Господу Богу.

 

Не волынить, но и не пороть горячку.

 

Замечаю по себе, как дезорганизует физический труд, как губителен для здоровья свежий воздух.

1966

Я занят изучением моральных процессов. Тихонов — мой ассистент.

 

Мне не нужна стена, на которую я мог бы опереться. У меня есть своя опора, и я силен. Но дайте мне забор, о который я мог бы почесать свою усталую спину.

 

Двенадцатый день не пью и замечаю, что трезвость так же чувствительна, как физический труд и свежий воздух. Мелкое наблюдение: я никак не могу вспомнить один редко употребляемый и более крепкий синоним к словам «мракобес», «ретроград», «реакционер», «рутинер» — который уже день не могу вспомнить. Бьюсь об заклад, как только сниму с себя зароки и выпью первые сто грамм, припомню немедленно.

 

Если бы я вдруг откуда-нибудь узнал с достоверностью, что во всю жизнь больше не услышу ничего Шуберта или Малера, это было бы труднее пережить, чем, скажем, смерть матери. Очень серьезно. (К вопросу о «пустяках» и «психически сравнимых величинах».)

 

Великолепное «все равно». Оно у людей моего пошиба почти постоянно (и потому смешна озабоченность всяким вздором). А у них это — только в самые высокие минуты, т. е. в минуты крайней скорби, под влиянием крупного потрясения, особенной утраты. Это можно было бы развить.

 

отсутствие динамичности в моем характере

 

все потеряно, кроме индивидуальности

 

И вот еще, как мне говорить о вкусах: мне ненавистен «простой человек», т. е. ненавистен постоянно и глубоко, противен и в занятости, и в досуге, в радости и в слезах, в привязанностях и в злости, и все его вкусы, и манеры, и вся его «простота», наконец.

 

А вот еще одна моя заслуга: я приучил их ценить в людях еще что-то сверх жизнеспособности.

1967

А младенца своего надо заставить приготовить к 50-летию Октября какой-нибудь аттракцион: показывать, например, фиги или на пузе сплясать «Интернационал».

 

 

Я прикован к скале. Ко мне подлетает коршун, тюкает один раз мою печень, морщится, сплевывает и улетает обратно.

 

Врожденно это или нет? Меня трогает любое упоминание в сочинениях классиков о зиме, метели, вообще севере, холодах etc. То же — неприязнь ко всяким проявлениям «зноя», бурности, голубизны и п〈одобного〉.

 

В моей долине не умолкнет свирель и т. д. Так выбирай же между суетой и блаженством.

1969–1970

Когда отступаешь от идеалов, напоминай обвинителям, что быть совершенно благородным скучно.

 

Нет в мире ничего шуточного, я это знаю лучше всех, потому я 〈легкомыслен〉. А все легкомысленные — замкнуты, зато и свирепы.

 

И вот тогда-то я научился ценить в людях высшие качества: малодушие, незрелость и недостаток характера.

 

Лучшая пародия на скульптуру Мухиной «Рабочий и колхозница» — мы с Зим〈аковой〉 [2].

1972

Оставьте мою душу в покое.

 

Видеть сны необходимо мне вот для чего: для упражнения и удостоверения в моральных принсипах и чтобы понять: одинаково ли оставляют след страхи и горести сна и яви. В конце концов, горе — внутренняя категория, и оно не обязано иметь под собой основание. Граф Тостой или Федор Достоевский выдуманные потрясения и утраты переживал острее и глупше, чем иной свои основательные и т. д.

 

Несовершенство наших душевных процессов: сравните, как отлично работает наш кишечный тракт. А здесь — застой, тошнота без выташнивания, неспособность вовремя освободиться от того, что накопилось нечистого, и т. д.

 

Каждая минута моя отравлена неизвестно чем, каждый мой час горек.

 

А что сделал в мои годы Нерон? Ровным счетом ничего.

 

У меня в душе, как на острове Свободы: не бывает праздничных дней.

 

Что ж, и мне тоже свойственно бывает томиться по прошлому, по тем временам, например, когда еще твердь не отделилась от хляби, была только тьма изначальная.

 

Слава богу, лишен Ordnung und Zucht — порядка и дисциплины.

1973

Мой путь саморастрачивания ничуть не хуже и не лучше других. «Что есть польза?» — спросил бы прокуратор Понтий Пилат.

 

Я ортодокс. Бог обделил меня. Ни одной странности.

 

Я с каждым днем все больше нахожу аргументов и все больше верю в Христа. Это всесильнее остальных эволюций.

 

Меня, прежде чем посадить, надо выкопать.

 

Писать так, во-первых, чтобы было противно читать — и чтобы каждая строка отдавала самозванством.

 

В этом мире я только подкидыш.

 

«Ты-то, Ерофеев, возвышенных соображений, ты высмаркиваешь на все, что для них нужнее всего, но все-таки и их позови, вдруг да они возвышеннее тебя?»

 

Не вино и не бабы сгубили молодость мою. Но подмосковные электропоезда ее сгубили. И телефонные будки.

1974

Как ты хочешь умереть? Как-нибудь паскудно и в то же время ослепительно. Например, я сижу у себя на даче в деревянном туалетике, кáкая в грозу, и тут в меня ударяет молния.

1975

Надолго затянувшаяся подсудимость у каждого из нас (прикосновенность) и выработанная этим привычка быть прокурором ближних и адвокатом себя самого.

 

За всю жизнь не совершил ни одного обдуманного поступка — апостериорность, то есть во всем. Заметил в 25 лет впервые, что родился и продолжаю жить.

 

Поведение в транспорте. Их и меня. У меня во что бы то ни стало показаться обычным, у них необычным и громким, как только возможно.

 

Прежде медики писали: «Тоны сердца чистые». Так вот, у меня тоны нечистые.

 

Вот что входит в список моих функций: видеть, ненавидеть, дышать, держать и гнать.

1976

На меня обращены взоры всего прогрессивного человечества.

 

Я продвигался вперед, как месть неумолимая, как гроза.

 

Я родился через 3 недели после Мюнхенского сговора.

 

Город Магадан, заложен в 33 г. Всего на пять лет постарше меня.

 

Операции мне не удавались, удавались необдуманные диверсии.

 

Работать с простодушными неофитами, то есть там, где нога сверхчеловека не ступала.

 

И живи примерно так, будто твою жизнь пересказывает Плутарх.

 

Больше всего в людях мне нравится половинчатость и непоследовательность.

 

Отметить, например, в этом году (спрыснуть) тридцатилетие со времени моей последней пляски (вприсядку).

 

Я — ровесник «Катюши». Осень 38 г., совместно Блантер и Исаковский.

 

Больше в этих местах меня не видели, в других местах — тоже не видели.

1977

Постоянно помню о песне «Наша милая картошка» и мой детский гнев: отчего не посадят хормейстера пионерлагеря и пр.

 

С начала июля становлюсь специалистом — микологом.

 

Я противоударный и флагонепроницаемый.

 

Теперь уже прочно; на вопрос: кто твои любимые? — Петрарка, Игорь Северянин, Данте, Прутков, Фет.

 

И никому не подчиняюсь. Я только для формы признал сюзеренитет турецкого султана.

 

Последние пять лет моей жизни — это летопись трудовой славы.

 

Долгий опыт социальности говорить с астрами и пр., потому что не с кем.

 

И я спокоен. И если б был циником, сказал бы: «Что может случиться с Матильдой моей?», вернее: «Кто может случиться с Матильдой моей?»

Она у меня домовитая.

1978

Сижу это я на лавочке и грущу, как Богоматерь.

 

Из цикла смутных желаний:

Хочется в чем-то погрязать, погрязать, но до донца не погрязнуть. Хочется во что-нибудь впасть, но непонятно во что, — в детство, в грех или в идиотизм.

 

Эстет, я хочу, чтоб меня убили розовым резным наличником и бросили мой труп в зарослях бересклета. И такое чувство, как будто ты помолвлен и не знаешь, когда и с кем.

 

Хочется дать кому-нибудь достойный отпор, но кому, если никто и не напирает?

 

А зачем мне трудиться? Фарида Ахунова даст мне хлопка. Николай Мамай уголька мне подкинет, мелкого, правда, но и т. д. Мария Заглада молочка мне надоит. И т. д.

А Джимми Картер защитит мои человеческие права на тунеядство.

 

Все больше и чаще гостей и пропорции вина «Скурвление».

 

Изгнание меня со службы в конце апреля после звонков (3-х). Никакого наблюдения тут, собственного, нет, есть просто неукоснительность и неусыпность.

 

Почему молчишь целых пять лет? — спраш…