Фрагмент книги «День поперек недели»
— Вот и чудно, — одобрила куколка, дописывая что-то длинное, кучерявое, с трудом уместившееся на бланке.
Медсестра натирала кишку марлей. Остро пахло чем-то едким — ни дома, ни в школе я таких запахов не встречал. Работала медсестра лениво, но в руках ощущалась большая сила.
— Готово, Ольга Вадимовна. — Она подступила к кушетке и протяжно зевнула.
Ольга Вадимовна покончила с писаниной, натянула перчатки и со вздохом села передо мной. Все они тут скучали, а у меня от страха замерзли пальцы.
Докторша была красавица, и я снова пялился на нее. В средние века таких жгли на кострах, такой красоты боялись. И мне стало еще страшнее. Взяв конец эндоскопа, Ольга Вадимовна склонилась надо мной со словами:
— Открывай рот. Больно не будет.
Пуговица на ее груди еле держалась. Пуговица с двумя дырочками и кантиком, по халату от нее натянулись складки.
Обманула. Несколько минут я корчился на кушетке, как напуганный моллюск, болело горло: кишка его оцарапала.
Обманула Ольга Вадимовна. Но я до последнего любовался ею и против воли думал, что она красивее мамы, которая потратила на себя все утро и сегодня была чудо как хороша, а этой докторше только с подушки встать — и она уже лучше. О справедливости говорят или идиоты, или слепые.
Дважды в красках я описал маме всю пытку, отметил боль в горле и признался, что докторша симпатичная, а это неправильно — они должны быть в возрасте, в очках с приличными диоптриями и с теплыми руками. Мама посмеялась, даже прижала ладонь ко рту, но вскоре Ольга Вадимовна пригласила ее забрать заключение. Выйдя из кабинета, мама кивнула и заметила:
— Ей бы в кино сниматься.
Поднялись к гастроэнтерологу. Эта была врачиха что надо: в возрасте, морщинистая, как чернослив, и с диоптриями в роговой оправе. Звали ее Тамара Игнатьевна. Она одновременно слушала маму, читала заключение Ольги Вадимовны и отмечала что-то шепотом. Ощупала мою шею, заглянула под веки и сказала внушительное докторское: «Ну да, ну да». Я смотрел на нее и видел больничный коридор, линолеум, слабую, моргающую лампу. Где-то на столе, в какой-то кипе бумажек лежали билеты в больницу, и Тамара Игнатьевна отпускала их, как в окне вокзальной кассы.
