Щучьи сплетни

1. Остров

Щуки Варю пугали. Они были хмурыми, насупленными, а из их пастей острыми сталактитами торчали ряды зубов. Сожрут и не заметят.

— Да не бойся, эта уже не укусит, — усмехнулся Андрей. В тишине острова его голос звучал непривычно громко. Варя не могла отвести взгляда от щуки — точнее, того, что от нее осталось. Массивная рыбья тушка, местами обглоданная и иссохшая, покоилась в сплетении веток ивы, раскинувшей свои зеленые лапы у самого берега реки Онеги. Варя бы и не заметила мертвые вытаращенные глаза в пышной листве, если бы Андрей не подозвал ее после ужина.

— Нашел тебе кое-что для мясца, — сказал он. В глазах у него сверкали искорки энтузиазма.

— Чего? — не поняла Варя.

— Ну, как вы это в журналистике называете? Чтоб пожирнее было.

— Фактура? — неуверенно предложила Варя.

— Ага! Самое то! Пойдем.

На берегу Онеги стоял зыбкий туман, так и норовящий залезть своими полупрозрачными тонкими пальцами под одежду. Оставив Варю у воды, Андрей пошел на косой самодельный причал, оставил там удочки, любовно огладив их ладонью. Варя стояла в непонимании и ежилась от холода. Она попыталась поглубже нырнуть носом в теплый ворот своей фиолетовой флиски, но это не помогло. Наконец Андрей двинулся к иве, приподнял ее мощные ветви и рукой поманил к себе Варю. Та неуверенно подошла.

— Вон, глянь! — кивнул он вглубь ветвей.

Варя, нахмурившись, зашарила взглядом по зелени. И вдруг наткнулась на пару мертвых глаз, которые, казалось, смотрели на нее в ответ. Она оцепенела, приоткрыв рот в удивлении, но ничего не смогла произнести. Из ветвей на нее таращилась огромная щука. Ее пасть была разинута, окаймлена белыми острыми зубами, а внутри, укутавшись в веточки и сухие травинки, ютились пестрые птенцы жаворонков. Они негромко попискивали, настороженно глядели на Варю, но с места не двигались.

— Как тебе? — спросил Андрей нетерпеливо.

Варя, стараясь не распугать крошечных птенцов, вышла из-под листьев ивы обратно на берег.

— Как такое могло произойти? — вместо ответа спросила она.

Андрей пожал плечами.

— Может, щучка выпрыгнула из воды за добычей, — сказал он. — Они, знаешь ли, довольно высоко прыгают. Хищники все-таки. А может, это нечисть в нее вселилась — и как прыгнет! Но, скорее всего, просто кто-то ее выловил и оставил тут, а птички приватизировали. Такой круговорот жизни и смерти.

— Но на острове никого, кроме нас, нет. Нечисть, я думаю, тут тоже не водится, — скептически отреагировала Варя.

— Не скажи, — пожал плечами Андрей. Варя вопросительно приподняла брови, но Андрей уже направился обратно к причалу, где лежали удочки: здесь еду нужно было поймать самостоятельно.

Варя проводила его взглядом: вот он забирается на причал, а тот качается на странных речных волнах. Варя вообще не думала, что так бывает, но Онега жила своей свободной жизнью и разгоняла волны, даже когда день стоял тихий и безлодочный. «Дитя асфальта», — сказал бы папа в ответ на Варино удивление деревенской жизнью и был бы прав. Варя — городская девчонка от и до. Но папы больше не было, и ничего сказать он не мог.

Андрей тем временем уже умело забросил удочку в воду и замер на краю причала, пока поплавок мелькал оранжевой вспышкой вдалеке.

— Ну, я пойду, — сказала Варя в спину Андрею. Он был невысокий и худощавый, с растрепанными тонкими волосами оттенка настолько невзрачного, что они казались бесцветными. На нем были извечные резиновые сапоги и камуфляжная куртка — заношенная и застиранная будто в этих же самых онежских водах.

— А? — рассеянно отозвался он, уже погруженный в рыбалку, и обернулся через плечо. — А! Иди-иди, не пугай мне рыбу.

Варя кивнула, поджав губы, и, развернувшись на пятках, двинулась прочь с берега. Рыхловатый и влажный песок под ногами закончился спустя буквально несколько шагов, и Варя ступила на хорошо протоптанную узкую тропинку через поле. За пару дней на острове, объятом рукавами реки Онеги, эта тропинка уже стала привычной: смарт-часы на запястье показывали ровно один километр от воды до «малой цивилизации». «Большой» Варя это называть не решалась, да и само слово «цивилизация» звучало громко.

На острове, куда она приехала — точнее, приплыла, — чтобы работать над материалом для медиа «Луч» про восстановление деревянных церквей Русского Севера, жизни не было. Зачем там тогда восстанавливать церковь, Варя не очень понимала, но Андрей — рыбак из Большого Бора, поселка на берегу Онеги, чей телефон ей дали волонтеры, — верил: если восстановить церковь, может, и жизнь появится. В его уверенной речи еще мелькало слово «градообразующий», явно вычитанное из завезенных волонтерами книжек по урбанистике, но Варе всегда казалось, что это больше про заводы и всякие креативные кластеры. В Москве она была равнодушна к церквям и замечала белые стены и цветные купола, только если при них вдруг открывались новомодные православные кофейни. Ее всегда забавляло, как, если покупаешь там кофе, сообщение о списании денег от банка приходит с припиской «пожертвование». Плюс одно доброе дело за сегодня, отстраненно думала она обычно.

Но это было в Москве — кажется, уже давно и неправда. В деревне Мондино на острове обстановка ничем не напоминала Москву. Семь домиков: в одном из них, самом обжитом волонтерами за годы экспедиций, поселились Варя с художницей Машей Ивик — та как раз приехала писать иконы в церкви; в другом, поскромнее и поменьше, — Андрей со своим нескончаемым набором удочек и походным рюкзаком. Домики были старые — начала прошлого века, как объяснил Андрей, когда они только оказались на острове.

— И они все еще не развалились? — спросила тогда Варя удивленно, поправляя лямки рюкзака.

— Мертвые дома долго не падают, — ответил Андрей, пожимая плечами. Варя не нашлась, что сказать.

Что-то эдакое Андрей вообще говорил часто. Наверное, другой бэкграунд, рассуждала она и старалась не зацикливаться. Получалось плохо. По ночам в попытках заснуть она вертелась сама и вертела в голове все странные фразы, что говорил Андрей за день, препарировала их, как несчастную лягушку, расковыривала на слова, слоги и звуки. Потаенный смысл упорно не находился, и Варя продолжала делать ментальные заметки о каждом диалоге, который у нее случался с рыбаком.

Домики тонули в полях фиолетового иван-чая. Чуть дальше была церковь — покосившаяся громадина; кажется, чуть тронь неправильную балку — развалится. Эти церкви на Русском Севере, среди просторов полей и лесов, которые не охватить взглядом, казались Варе маяками посреди взбалмошных морских волн, только вместо волн — высоченная трава, цветные всполохи полевых цветов и в отдалении обязательно угрюмые хвойные леса. На острове лес тоже был, но малая цивилизация Вари ограничивалась парой километров от берега Онеги до волонтерских домиков. Дальше ходить было страшно, да и не нужно.

На пороге церкви Варя остановилась. Ступени были высокие и скрипучие, кое-где их подновили свежей древесиной, слишком светлой и гладкой — она выбивалась из основного темного массива церкви. Навес над порогом тоже был кривоватый — под стать шатровой восьмигранной колокольне, которая, как корона, высилась над церковью и уходила в тяжелое серое небо. Все наперекосяк, думала Варя, но во всем этом была какая-то настоящесть, которую она редко видела в вылизанных пределах МКАДа. Папе бы тут понравилось, решила она, прикрыв глаза и утопая в тишине вокруг. От этой мысли к горлу подступили слезы, и Варя сжала челюсти и покачала головой.

Тишина не была долгой — совсем скоро по двускатной крыше над порогом забарабанил дождь, и Варя быстро нырнула в потемки церкви. Та была классической корабельной формы: колокольня, трапезная, алтарное пространство. Внутри было темно и тихо, только голуби курлыкали и вили гнезда ближе к хорам и куполу.

— Маш? — позвала Варя, на цыпочках ступая по скрипучим и кое-где просевшим доскам. — Ты тут?

Под ногами хрустело: то ли облупившаяся краска, то ли еще какой строительный мусор вроде старого рубероида с крыши, который никто из предыдущих и уже уехавших волонтерских экспедиций не удосужился убрать. Варя на пару с Машей тоже не собирались этим заниматься — они тут, конечно, по работе, но по другой. Варя пересекла трапезную, по которой летала пыль, заметная даже в тусклом свете окон по бокам, и переступила порог нефа.

— Кхм-кхм, — громко откашлялась она, пытаясь привлечь внимание Маши. Та сидела у деревянного мольберта спиной к Варе, окруженная электрическим светом, дрожащим и изредка мигающим в полутьме. Солнечные батареи, которые питали лампы, фонари и аккумуляторы, давно бы следовало зарядить как следует, но солнце не выглядывало из-за облаков целый день, и лампы заряжались чересчур медленно.

В мерцающем свете Маша казалась Варе иконописцем на полях средневековых рукописей, только в современной интерпретации: ее кудрявые медные волосы торчали в разные стороны, едва сдерживаемые заколкой на затылке и массивными наушниками, из которых неразборчиво мурлыкала музыка, а сама она сидела в позе креветки, немыслимым образом подогнув под себя ноги. «Мне так удобнее», — сказала она, пожав плечами, когда Варя впервые увидела ее за работой. «А спина?» — «Чего только не сделаешь ради искусства». Уточнять, что ради искусства она сама бы вообще ничего не сделала, Варя не стала — только брови приподняла.

— Эй! — Варя аккуратно тронула Машу за плечо. Та вздрогнула от неожиданности и, сдвинув наушник с одного уха, повернулась. — У тебя еще не сдох телефон?

— Йоу, — отозвалась Маша. — Не, не ссы, у меня с собой пауэрбанок больше, чем трусов.

Варя коротко хмыкнула и покачала головой. Пауэрбанки в этой командировке и правда были на вес золота.

— Как оно?

— Да пишу вон потихоньку. Темно только ужасно! Если завтра не прояснится, буду, видимо, опять в потемках корячиться, — поморщилась Маша. — А текстик твой как?

— Скучаю по ноуту, — вздохнула Варя. — В заметках и от руки, конечно, вообще не прикол писать.

— Как в старые добрые, чего ты! Хоть не при свечах, и на том спасибо.

— У тебя удивительно низкая планка.

— Была бы высокая, я бы с Бали на фрилансе работала, — усмехнулась Маша и отложила кисть на подрамник мольберта. — А не вот это все. Но признай, что свой вайб тут есть!

— На тоненького, но допустим, — вяло согласилась Варя.

Маша улыбнулась ей уголком губ и посмотрела на плотный лист, небрежно пришпиленный кнопками к мольберту. Варя проследила за ее взглядом. Все эти дни Маша корпела над списком с иконы «Иоанн Предтеча — Ангел пустыни». Оригинал когда-то давно располагался на иконостасе в Мондине, но потом его забрала эрмитажная экспедиция — то ли из желания спасти из разрушающейся церкви, то ли для музейной коллекции. Оригинал волонтерам, конечно, не отдали, но сделать список никто не запрещал — а заодно попросить художников помочь с консервацией росписей на деревянных панелях внутри церкви. На листе Маши уже зеленели драпировки одежд Иоанна, то тут, то там были натыканы кустики на фоне.

— Красиво? — спросила вдруг Маша, поймав взгляд Вари.

— Похоже, — кивнула Варя на небольшое изображение оригинальной иконы, распечатанное на принтере и висевшее сбоку на мольберте. — Все еще не понимаю, зачем мучиться и рисовать это все тут, если можно в Москве, в комфорте.

— Да и текст ты бы могла написать в Москве, в комфорте, не? — иронично спросила Маша.

— Для текста нужна фактура, — пожала плечами Варя. — Пространство, атмосфера, понимание инфраструктуры тут, на острове.

— Точнее, ее отсутствия, — поправила Маша.

— Ну да.

— Ну вот мы с тобой и собираем. Ты фактуру, я атмосферу. Масштабы алтаря тоже хорошо вживую оценить, хотя муторно это все, не спорю. Но мне хотя бы особо не надо общаться с этим…

Варя нахмурилась:

— С Андреем?

— Ага, — кивнула Маша. Варя вопросительно изогнула бровь. — Да странный он какой-то. Иногда как ляпнет чего, я потом полдня пишу и думаю: это он просто деревенский, или поехавший, или взаправду тут чертовщина какая-то?

— Какая чертовщина? Тут церковь. — Варя обвела руками пространство. — Хотя в тишине и без интернетов у меня тоже немного того… Крыша если не едет, то подтекает чутка точно.

Маша рассмеялась. Ее смех пронесся по полупустому пространству и разбился под куполом, ненадолго зависнув там эхом.

— Он мне сейчас щуку показал на берегу, — продолжила Варя. — Мертвую. Из нее птицы гнездо сделали, представляешь? И она вот лежит, разлагается в ветках ивы, а глаза у нее мертвые и сухие. А птицам нормально. Домик новый. Андрей сказал, это мне для фактуры. А я эту проклятую щуку развидеть теперь не могу.

Маша обеспокоенно оглядела Варю.

— Треш, конечно. Меня, видимо, господь уберег. — Она обвела взглядом пространство церкви. — Ладно, давай закругляться на сегодня. Время православного спа.

Маша бодро вскочила с неустойчивого стульчика, промыла кисти в стеклянной банке, на которой еще угадывалась наклейка с надписью «Дядя Ваня», оставила их сушиться. В ее дерганых перемещениях Варе виделась еще и городская суета: быстрые, рваные движения, бегающий взгляд, будто залитый парой-тройкой слишком крепких дрип-пакетов с кофе, шебутные пальцы, перебирающие по невидимому сенсорному экрану. Варя и сама была такой, но за несколько дней на острове через силу старалась себя замедлить, примерить эту оболочку спокойствия в глуши, которая так шла Андрею и так нелепо смотрелась на них с Машей.

Тяжелее всего оказалось не проверять телефон каждые пять минут. Они, конечно, набрали пауэрбанков с лихвой, но смысла в них почти не было: связь ловила только на колокольне, а карабкаться туда в одиночку и в темноте не стоило, волонтеры так и не достроили перила за весенне-летнюю вылазку, первую в этом году.

— Погнали? — прервала Маша Варины мысли.

— Погнали.

Маша щелкнула выключателем, и звук электричества, такой непривычный и неподходящий островному безмолвию, смолк. Варя вздохнула с облегчением. Если что ее и бесило в цивилизации, так это электрический шум — она слышала его повсюду и всегда, в тишине и в бурлении звуков в городе. Он был назойливой мошкой, которая летает над ухом и которую невозможно пришибить ни с первой, ни с пятой попытки: уж больно она ловка и незаметна.

Дождь на улице все еще накрапывал, но хотя бы лить как из ведра перестал. Маша натянула капюшон цветастой толстовки на макушку, и Варя пожалела, что в ее флиске такие технологии не предусмотрены. По неровной узкой тропинке в высокой траве они шли след в след, не говоря ни слова. Варя чувствовала, как влага с неба и с зелени вокруг оседает на ее одежде крошечными капельками.

Ощущение сырости на острове вообще было непрекращающимся — Варю до сих пор передергивало, когда она вспоминала, как они впервые зашли в волонтерский дом. Он был чуть более обжитой, чем все остальные мертвые строения, но большую часть года пустовал. Воздух внутри него был затхлый, застоявшийся, а сырость, кажется, настолько плотно проникла во все ткани — тяжелые шторы, старые советские покрывала на пружинистых кроватях, полотенца у печки, — что от нее не вышло бы избавиться, даже если прожить в этом доме месяц и регулярно топить старинную печку. Постепенно Варя если не смирилась, то привыкла. Сейчас ей казалось, что она и сама сырая, пропитанная влажной седой пылью и туманным паром. Она как никогда явственно чувствовала, что ее тело — настоящее и плотное, а не кукольный манекен, вечно спешащий по делам, но это новое самоощущение давалось ей тяжело.

— О, девчат! — вдруг послышался голос Андрея, и Варя от неожиданности врезалась в спину Маши, которая шла впереди.

— Здрасьте, — с натянутой улыбкой отозвалась Маша. Она повернулась к Варе и, взяв ее за плечи, выставила перед собой. Общение с Андреем явно не входило в ее планы.

— Как рыбалка? — спросила Варя вежливо.

— Да вон, глядите. — Андрей кивнул на железное ведро у кострища. — Поймал нам красноперок на ночной перекус. Мелкие, заразы, но их в Онеге полно.

Варя закивала головой.

— Супер, спасибо, Андрей. — Выдавливать из себя энтузиазм было непросто. — Мы, наверное, сначала в баньку, а потом займемся рыбами.

— Как знаете, — пожал плечами тот. — Постарайтесь по ночам не шастать, лады?

Варя с Машей синхронно кивнули, провожая Андрея взглядом, пока тот не скрылся за высокими ветками рябины. Потом девчонки переглянулись.

— Почему у нас нет никого, кто бы занимался едой? — заныла Маша.

— Потому что бюджет «Луча» не предполагает расходов на повара, — резонно ответила Варя. — Пойдем, еще баню топить.

Маша разочарованно выдохнула.

Топить баню Андрей научил их в первый день на острове. Это оказалось на удивление умиротворяющим занятием: чем больше Варя делала что-то руками, занималась физическим трудом, а не умственным, как в городе, тем сильнее она ощущала, как замедляются мысли. Сначала ее это пугало — не глупеет ли, думала она. Потом стало легче: текст для материала все так же струился через ее пальцы, а в перерывах мысли были четче, сама же она была сосредоточеннее — могла сфокусироваться на одном деле, а не распыляться на тысячу разных.

Когда ей хотелось отвлечься от работы, она бродила от дома до церкви, где была Маша, а потом искала Андрея, который всегда находил себе занятие на этом богом забытом острове. Иногда она помогала: за пару дней Андрей научил ее колоть дрова и чистить рыбу, хотя второе все еще казалось мерзким до дрожи. Изредка они курили с Машей на пороге церкви и болтали не о работе — такую роскошь в Москве Варе было тяжело представить. Даже несколько дней на Севере казались отдельной осознанной жизнью, а не беготней между рабочими задачами и встречами, на которых приходилось соревноваться в смол-токах.

— Устала как мразь, — выдохнула Маша, когда они, завернутые в полотенца, наконец плюхнулись на лавки в растопленной бане. — Фух.

— Не говори, — согласилась Варя, прикрыв глаза.

Какое-то время они молчали, откисая после напряженного дня. Варя облокотилась затылком о деревянную стену бани, которую они с Машей скрупулезно отмывали от пыли и времени по приезде — точнее, приплыве — на остров, и медленно вдыхала горячий воздух. В бане она тоже чувствовала себя сырой, но приятно отогретой от северной промерзлости. Маша методично хрустела своей многострадальной спиной так, что Варя даже пару раз поморщилась и пробормотала:

— Не сломайся.

Маша хихикнула, но свою акробатику продолжила. Варя расслабленно улыбнулась и покачала головой, а потом внимательно оглядела Машу.

— Зачем тебе это все? — спросила она вдруг.

— М-м? — не поняла Маша.

— Ну, зачем тебе этот Север, иконы эти? — уточнила Варя. — Почему ты это делаешь?

— Ты это сейчас как журналистка спрашиваешь или как человек?

Варя хмыкнула:

— А журналисты что, не люди?

— Смотря какие журналисты, — протянула Маша многозначительно.

— И то верно. Ну так и?

Выдержав драматичную паузу, Маша ответила:

— За фурри на бусти платят недостаточно.

Варя громко рассмеялась, настолько неожиданным был ответ Маши.

— А за иконы достаточно? — все еще посмеиваясь, спросила она.

— А за иконы еще социальным одобрением доплачивают. Хватает, чтобы сбалансировать фурри, — улыбнулась Маша.

Варя цокнула языком и закатила глаза.

— А сама-то? Ни за что не поверю, что ты укатила через две избы, через три пи… ну ты поняла… ради некой высшей журналистской цели.

— Я не похожа на человека, у которого есть высшая журналистская цель и который может выжить без московских удобств? — возмутилась Варя, но в голосе ее все еще слышались отзвуки смеха.

— По тебе похоже, что ты фанатка кофеен третьей волны, а еще хронически онлайн.

— Грубо.

— А что, неправда?

Варя замялась.

— Чистая правда, — согласилась она негромко и побежденно развела руками.

— Все-таки тянет тебя в глушь что-то кроме работы, — сказала Маша. — Но пока не понимаю что.

— Не надо меня разгадывать, — предупредила Варя.

— Я все равно попытаюсь, — весело ответила Маша. — Не буду же я черт знает сколько молча и безвылазно писать иконы на карачках.

Варя покачала головой. Как сформулировать, зачем ей Север, она не понимала, но Маша была человеком новым, а с незнакомцами подсознательно было проще делиться сокровенным и важным. Даже если совсем чуть-чуть, полируя и сглаживая острые и грустные углы.

Маша поддерживающе кивнула, чуть подалась вперед, опираясь ладонями о лавку. Варя вздохнула, отвела взгляд.

— Папа любил Север, — сказала она тихо. — Мечтал в старости купить домик в лесу, коз завести, вот это все. Рассказывал мне всегда, что настоящий покой можно только на Севере найти, ни в каком городе такого нет. Атлантида Русского Севера. Он… умер от рака четыре года назад.

Варя опустила голову. Говорить о папе все еще было больно, и она не верила, что однажды может стать легче. Эта рана была разодранной и кровоточащей, она иногда покрывалась корочкой новой кожи — бордовой, грубой и непривычно толстой, — но Варя ожесточенно ее сдирала. Ей думалось, что жить, как прежде, когда папа был рядом, не получится, но она и не хотела так жить. Тяжело жить без куска сердца.

— Извини, — прошептала Маша виновато. — Я не знала.

Варя пожала плечами и шмыгнула носом. Когда папа умер, она даже не всем друзьям рассказала — просто постепенно сократила с ними общение. Казалось, что, если она впустит эту смерть в свою повседневную жизнь, назовет ее по имени, уже не получится притворяться, бу…