Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Список правителей

РАННИЕ КОРОЛИ

Этельберт (ок. 590–616)

Этельфрит (ок. 592–616)

Редвальд (ок. 599 – ок. 625)

Эдвин Святой (ок. 616–633)

Энфрит Берницийский (633–634)

Освальд Нортумбрийский (ок. 634 – ок. 642)

Пенда Мерсийский (ок. 626 – ок. 655)

Освиу Нортумбрийский (ок. 655–670)

Эгфрит Нортумбрийский (670–685)

Кэдвелла Уэссекский (ок. 685 – ок. 688)

Этельбальд Мерсийский (716–757)

Келвульф Нортумбрийский (729–737)

Оффа Мерсийский (757–796)

Кенвульф Мерсийский (796–821)

САКСОНСКИЕ КОРОЛИ

Эгберт (827–839)

Этельвульф (839–858)

Этельбальд (858–860)

Этельберт (860–866)

Этельред (866–871)

Альфред Великий (871–899)

Эдуард Старший (899–924)

Этельстан (924–939)

Эдмунд (939–946)

Эдред (946–955)

Эдвиг (955–959)

Эдгар Мирный (959–975)

Эдуард Мученик (975–978)

Этельред Неразумный (978–1013, 1014–1016)

Свен Вилобородый (1013–1014)

Эдмунд Железнобокий (1016–1016)

Кнуд Великий (1016–1035)

Гарольд Заячья Лапа (1035–1040)

Хардекнуд (1040–1042)

Эдуард Исповедник (1042–1066)

Гарольд Годвинсон (1066–1066)

НОРМАНДСКИЕ КОРОЛИ

Вильгельм I (1066–1087)

Вильгельм II (1087–1100)

Генрих I (1100–1135)

Стефан (1135–1154)

ПЛАНТАГЕНЕТЫ

Генрих II (1154–1189)

Ричард I (1189–1199)

Иоанн Безземельный (1199–1216)

Генрих III (1216–1272)

Эдуард I (1272–1307)

Эдуард II (1307–1327)

Эдуард III (1327–1377)

Ричард II (1377–1399)

ДИНАСТИЯ ЛАНКАСТЕРОВ

Генрих IV (1399–1413)

Генрих V (1413–1422)

Генрих VI (1422–1461, 1470–1471)

ДИНАСТИЯ ЙОРКОВ

Эдуард IV (1461–1470, 1471–1483)

Эдуард V (1483–1483)

Ричард III (1483–1485)

КОРОЛИ И КОРОЛЕВЫ ТЮДОРЫ

Генрих VII (1485–1509)

Генрих VIII (1509–1547)

Эдуард VI (1547–1553)

Леди Джейн Грей (1553–1553)

Мария I (1553–1558)

Елизавета I (1558–1603)

Введение

В 1940-м, самом мрачном году Второй мировой войны, когда вермахт крушил все на своем пути, Уинстон Черчилль сделал французскому правительству крайне необычное предложение. Почему бы, сказал он, британскому и французскому государствам не слиться в одно целое? На время войны мы могли бы стать одной страной — пламя двух наших суверенитетов будет поддерживаться в очаге единого государства, — а затем, разгромив Гитлера, мы вновь разделимся, и каждый заживет своей жизнью.

Подобные инициативы типичны для Черчилля. Это большая и причудливая идея, а он был страстным поклонником идей. Идей у него было хоть отбавляй, а еще его тянуло к людям, у которых они тоже водились в избытке. Многие из нас, возможно, полагают, что они тоже верят в идеи, но это самообман. Вера в идеи, так же как половое влечение или умение водить автомобиль, относится к тем способностям, которыми большинство людей, как они сами считают, обладают выше среднего, — однако чисто математически это невозможно.

Признайтесь: иногда идеи выглядят раздражающими, пугающими, угрожающими, и, как правило, мы слегка вздрагиваем, когда у кого-то вдруг появляется идея. Интернет некогда был просто идеей. Как и кассы самообслуживания в супермаркетах, приватизация отвечающих за водоснабжение организаций и пирожки с начинкой. Идеи не всегда оказываются панацеей от всех болезней — они могут стать настоящей головной болью. Нам всем нравятся некоторые уже реализованные идеи — нормальная пицца, посудомоечные машины, свобода слова, — но мы не очень верим в те, которым еще только предстоит войти в нашу жизнь. Чаще всего мы думаем, что проблема — это именно то, что мы видим, и решать ее следует одним из привычных способов, так, как это всегда делалось. И обычно мы правы. Когда прорывает трубу, нам требуется сантехник, а не футуролог с горящими глазами, который скажет: «А что, если бы мы могли построить такой мир, где нам вообще не нужна была бы вода?..»

Черчилль отличался от обычных людей. Стороннику идеи о том, что вода — пережиток прошлого, он предоставил бы возможность изложить все свои доводы и выделил бы ему скромный бюджет на дальнейшие исследования. В премьерство Черчилля Великобритания была великой державой, все сильнее страдавшей от дефицита ресурсов. Россия или Америка всегда могли найти решение, просто выставив побольше солдат на поле боя или потратив еще больше денег. Великобритании же, чтобы сохранить свой геополитический статус, приходилось изыскивать разного рода хитроумные способы, и вот тут свежая перспективная идея всегда оказывалась кстати.

Поэтому во время Первой мировой войны, когда ситуация на Западном фронте зашла в кровавый тупик, Черчилль выдвинул идею напасть на Турцию. Полагаю, это был вполне разумный план. Обветшавшая Османская империя в военном отношении была гораздо слабее Германии или даже Австро-Венгрии. К сожалению, порожденная этой идеей Галлиполийская кампания 1915 года обернулась полным фиаско и оставила за собой на побережье Эгейского моря плотный слой одетых в хаки трупов: жуткая пародия на пляжные сезоны мирного времени. Причины провала крылись не столько в самом замысле, сколько в способе его реализации, и все же это хорошая иллюстрация тезиса о том, что попытки отойти от привычных шаблонов мышления иногда приводят к тому, что тысячи молодых людей вдруг оказываются в деревянных ящиках.

В 1940 году Черчилль, уже успевший пережить несколько головокружительных виражей в своей бурной карьере, рассчитывал на то, что эта его новая идея каким-то образом предотвратит капитуляцию Франции, даже если та потерпит военное поражение. Если «двое станут одним» — two become one, как пели Spice Girls (в песне, где речь, как ни странно, идет вовсе не о предполагаемом слиянии Франции и Великобритании, но всего лишь о сексе), — то врагу, чтобы победить одну из этих стран, придется разгромить их обе. По крайней мере, именно это подразумевал Черчилль.

Французы предложение отклонили. Возможно, они восприняли его как попытку британцев захватить Францию. Такого рода перспектива могла выглядеть для них не слишком вдохновляющей, особенно с учетом того, что ровно в этот момент они изо всех сил сопротивлялись попытке немцев захватить их. Однако подозреваю, что они просто не видели в этом смысла. У них не было ощущения, что их государственность зависит от преемственности политических институтов. За предыдущие полтора столетия они пережили три монархии, две империи и три республики, а с тех пор — еще две республики. Они понимали, что государство можно разгромить и оккупировать, но страна, нация, само представление о том, что такое Франция, — никуда не денется.

Англичане же воспринимают себя иначе. Вера Линн, может быть, и пела There'll always be an England («Англия будет всегда»), но она едва ли была в этом стопроцентно уверена, иначе не стоило бы об этом и говорить. Точно так же в дежурной фразе «You'll be all right!» («С тобой все будет в порядке!») явным образом ощущается присутствие некой скрытой опасности. Но что на самом деле угрожало Англии как географическому объекту, этой густонаселенной части небольшого острова? Ничего. Песня появилась в 1939 году, то есть задолго до того, как люди начали бояться ядерного апокалипсиса, а наши нынешние страхи по поводу изменения климата и повышения уровня моря возникнут лишь спустя несколько десятилетий. Линн, скорее всего, понимала, что физически Англия выстоит, несмотря на немецкие бомбежки. Да, Англии можно было причинить боль и подвергнуть унижению, многих ее жителей могла ожидать смерть, но сама-то она, конечно, никуда не денется, так же как море и небо.

Поэтому Линн или Черчилль, говоря об Англии, имели в виду не только страну и ее обитателей. Для них «Англия» была чем-то иным, чем «Франция» для французов. Французам идея Черчилля казалась полным абсурдом. Представление о том, будто структура государства, его законы могут быть более важным выражением самой сути «французскости», чем обширная территория Франции, выглядело нелепым. Немецкие солдаты могли топтать ее своими сапогами, но это не превращало ее в Германию — что бы с ней ни происходило, она оставалась Францией.

Для Линн же, как и для Черчилля, существование Англии было неразрывно связано с преемственностью ее институтов. И здесь нужно отметить, что любой британский государственный деятель, рассуждая об «Англии», часто имел в виду «Великобританию». В представлениях британского истеблишмента о государственной преемственности, древнее королевство Шотландия кануло в почти полное забвение — что, вероятно, было еще одной причиной, заставлявшей французов относиться к предложенному Черчиллем слиянию с недоверием. Соединенное Королевство, по мнению истеблишмента, — это прежде всего Англия. А Англия — это не поля, долины, озера, поэзия, музыка, кухня или фольклор, а в первую очередь столпы ее государственности: ее имперская мощь, ее церковь, ее старинные аристократические семейства, ее парламент и, самое главное, ее монархия. Чтобы всегда была Англия, все перечисленное тоже должно быть всегда.

Монархия — вот то, что заменяет Англии представление о собственной идентичности. Сама преемственность английской системы правления — королевская власть, трансформировавшаяся в несовершенную парламентскую демократию наших дней, — привела к тому, что наше понимание нации, патриотизма и даже культуры оказалось тесно переплетено с организационной структурой, деятельность которой в настоящее время, по сути, сводится к обеспечению страны номинальными руководителями.

В последние несколько лет это стало еще очевиднее. Великобритания находится не в лучшей форме. В обществе растут страх, тревога, заметным фактором становится бедность. Единственными событиями, которые позволили нам хотя бы ненадолго отвлечься от постоянных склок и препирательств, вызванных таким положением вещей, стали платиновый юбилей королевы, за которым вскоре последовали ее смерть и похороны, а затем коронация нового короля.

Именно эти события объединили нас и, пусть даже изрядно приправленные иронией и цинизмом, позволили нам отметить очередную веху нашего существования. Похоже, нам необходимы атрибуты монархической преемственности, чтобы с удовлетворением размышлять о самих себе, так же как для общения нам нужен алкоголь. Англичанам следует опасаться республиканства больше, чем другим странам, — мы рискуем потерять наше и так довольно размытое ощущение самих себя.

При этом в Шотландии, Уэльсе, Канаде, Австралии, Новой Зеландии и других странах, с которыми у Англии сейчас общий монарх, ситуация, похоже, несколько иная. Это отличие еще больше бросается в глаза в сравнении с большинством других стран, где не единожды происходили революции и смены государственного строя и чьи жители усвоили в целом полезный урок: они не лишились своей самобытности после того, как у них исчезли короли, а представительские органы получили новые имена.

Английская традиция королей и королев — дело нешуточное, на ней держатся многие важные вещи. Ее долговечность и создаваемое ею ощущение стабильности привели к тому, что Англия практически лишена других скреп. В силу того, что монархия никогда не отменялась (за исключением одного непродолжительного эксперимента в середине XVII века), нам никогда не приходилось всерьез задумываться о том, что мы можем быть не королевством, а чем-то иным.

Так за что же на самом деле мы ратуем — и без чего мы не мы? Свобода и демократия? Традиции и иерархия? Скверная еда и сарказм? Вечные пробки и обманутые ожидания? Судостроение и фабрики? Дождь и юмор? Мы никогда ни о чем не могли договориться друг с другом, и королевская семья давно перестала служить нам образцом поведения. Они лишь улыбаются и избегают называть вещи прямо. В этом и заключался величайший талант покойной королевы: служить тем экраном, на который каждый мог проецировать свои собственные идеи.

Не то чтобы я высказал недовольство всем этим. Я не уверен, что государству следует навязывать своим гражданам единообразную идентичность. Раньше я с некоторым высокомерным недоумением относился к привычке французов и американцев вывешивать свои флаги везде где только можно — как будто они жить без этого не могут. У нас в Великобритании так не было заведено. Затем Борис Джонсон, отчаянно пытаясь разжечь националистический пыл и отвлечь внимание от явных ошибок своего правительства, объявил, что отныне британский флаг должен развеваться на каждом флагштоке страны, после чего я лишился удовольствия наслаждаться нашей особостью.

Дело в том, что, когда речь идет о миллионах людей, ощущения, что мы — нация, сплотившаяся вокруг общих ценностей, можно добиться, лишь подавив чувства и взгляды очень многих. Люди не так уж часто соглашаются друг с другом, и вряд ли имеет смысл делать вид, что это не так. Истинный консенсус — большая редкость, а открытое несогласие лучше фальшивого единодушия. Всякий раз, когда политики в своих речах упоминают «британские ценности», они делают это только для того, чтобы нас обмануть. Чтобы польстить нам — мол, мы все представляем собой идеальные воплощения свободы, честности, здравого смысла, справедливости, новых возможностей или какой-то другой концепции, с которой на словах согласны практически все, за исключением Ирана и Северной Кореи.

Тем не менее мы с нарастающим беспокойством воспринимаем наше имперское прошлое. Пока Шотландия и Уэльс ищут утешения в собственной культурной самобытности, англичане, составляющие большинство граждан Великобритании, начинают терзаться вопросом о том, как им следует оценивать самих себя. Побочным эффектом этого может быть тот неистовый интерес, который многие из нас проявляют к разрыву между Гарри и Меган с одной стороны и Чарльзом, Камиллой, Уильямом и Кейт — с другой. Надеемся ли мы найти в этом споре какие-то ответы? Не поэтому ли нас так неодолимо тянет к этой мыльной опере — хотя это всего лишь семейная ссора посторонних людей?

Мы вглядываемся в королевскую семью, потому что вглядываемся в прошлое, а монархия возникла из прошлого. Английская идентичность — это история Англии. Эти два понятия кажутся синонимами в большей степени, чем в любой другой стране мира. Лидеры много говорят о будущем, о том, что нам предстоит стать современной, энергичной, ответственной сверхдержавой в области предпринимательства или экологии, науки или образования, — и мы киваем в ответ. Но кто на самом деле считает, что именно это и представляет собой Англия?

Задумавшись над своей собственной — способной озадачить кого угодно — национальной идентичностью, я обнаружил оптимальный способ объяснить свой народ, да и людей в целом, и способ этот — история. И так получилось, что эта книга, рассказывающая обо всех королях и королевах, правивших Англией (и в основном о королях, поскольку добрые старые времена, помимо многих, очень многих других недостатков, отличались крайним сексизмом), на самом деле не о прошлом. Она об истории. История — это школьный предмет, хобби, атмосфера, неуклюже нарисованные портреты королей, зерно для старой мельницы предков, которую переоборудовали в модное кафе; ощущение собственной идентичности.

История всегда идет в ногу со временем. В нашей власти размышлять о ней, манипулировать ею, использовать ее как аргумент в споре или подкреплять ею патриотизм, национализм или коллективное чувство вины — кому как нравится. Прошлое же, напротив, непознаваемо. Оно столь же сложно, как и настоящее. Это бесконечный ряд минувших «настоящих», столь же непостижимых, как и нынешнее. Вот почему историки предпочитают специализироваться на крошечных его фрагментах.

Для Англии, в частности, история — это рассказ о том, кем мы — некая общность людей — являемся и что мы об этом думаем. Это одна из попыток ответить на великий вопрос человечества: что же, черт побери, происходит? Большинство животных не задаются этим вопросом — рядом с пастбищем для овец можно отгрохать гигантский ангар «Икеи», но те просто продолжат пастись. Ну, может быть, поблеют, проявят некоторое недовольство, обменяются вопросительными взглядами — минут двадцать максимум: им просто все равно. Тогда как у человека попытки ответить на этот вопрос разными способами поглощают огромный объем времени и ресурсов. Этому посвящены все точные науки и все гуманитарные дисциплины. Микроскопы, философии, исследовательские экспедиции, религии и поэмы — все направлено именно на это.

Из всех попыток ответа история — это то, к чему я обращаюсь в первую очередь. В конце концов, если вы входите в комнату и видите, что кто-то стоит на столе, размахивая пистолетом, кто-то еще справляет малую нужду в камин, посреди на полу стоит огромная миска с бисквитным десертом, в которой утонул терьер, а телевизор последние девять минут воспроизводит дивиди с фильмом «Пропавший динозавр»1, и вы задаете этот великий вопрос человечества, то лучшим ответом будет история. То, что было прежде, — лучшее объяснение того, что произошло потом. Это более продуктивно, чем разбираться в нюансах эволюции собак, функционирования человеческих почек или киноиндустрии 70-х годов XX века.

Итак, эта книга — не очень научная попытка объяснить Англию, сфокусировавшись на том, что лично мне представляется наиболее интересным. Чаще всего это как-то связано с человеком в головном уборе из блестящего металла. Если вы полагаете, что это какая-то ерунда, просто вспомните: в современной Великобритании изображения этого головного убора повсюду — на каменной кладке, уличных вывесках, официальных документах и веб-сайтах. И функцию он выполняет ровно ту же самую — ради которой и был когда-то впервые водружен на буйную начальственную голову: служить символом авторитета правителя и утверждать его власть.

Часть I

 

Те, кто был до Вилли

 

Глава 1

Король Артур

Его никогда не существовало. Это первое, о чем следует упомянуть. Понимаю, начало несколько разочаровывающее, зато вот вам сразу пример того, насколько запутанной может быть история, — далеко ходить не надо. Самый знаменитый король Англии (обычно все же Великобритании, но нередко лишь Уэльса и Корнуолла, а иногда еще и Бретани2) на деле оказывается вымышленным. И это еще мягко сказано. Вот Гэндальф, да, тот действительно вымышленный персонаж. А король Артур — откровенная ложь.

Найдутся такие, кто все равно примется настаивать, будто он существовал, однако образ того человека, на которого они ссылаются, настолько далек от короля Артура в привычном нам понимании, что, похоже, это лишь иной способ сказать, что его никогда не было. Это примерно как заявить: «О да, настоящий Супермен действительно существовал, только никаких сверхспособностей у него не было, и еще он носил костюм летучей мыши».

Во избежание сомнений и катастрофического падения доверия читателей к автору уже в первой главе позвольте мне сразу прояснить: я отдаю себе отчет в том, что и Бэтмена тоже не существовало.

Кем, по мнению некоторых людей, мог быть «настоящий» король Артур? Это мог быть римский военачальник, служивший в Британии, или предводитель романо-бриттов, или король валлийцев — словом, некая высокопоставленная фигура, жившая в период с III по VI век (с 200-х по 500-е годы н.э.). Подобная личность, как предполагается, могла оказаться той исторически достоверной песчинкой в устрице воображения, которая со временем превратилась в жемчужину артурианы.

Лично я не думаю, что устрицам воображения так уж нужны настоящие песчинки. Жемчужина артурианы возникла благодаря неизбывному желанию людей практически всех эпох и культур слушать рассказы о славном прошлом. Эта психологическая привычка гораздо более стойкая, чем вера в поступательное развитие и прогресс. Людям свойственно более охотно верить в приукрашенное прошлое, чем в утопическое будущее. Они и сейчас к этому склонны: отсюда такие лозунги, как «Вернем себе контроль» и «Сделаем Америку снова великой».

На протяжении большей части исторического периода, охватываемого этой книгой, любые намерения государственных лидеров что-либо изменить или улучшить подавались в качестве попыток «восстановления» некоего существовавшего, но впоследствии утраченного порядка. Для людей той эпохи это звучало наиболее убедительно. Разговоры о новшествах редко приводили к чему-то хорошему. И наиболее славной реставрацией, программой-максимум было вернуть золотой век короля Артура.

Большей частью имеющихся у нас сведений о короле Артуре мы обязаны Гальфриду Монмутскому, который в 1138 году завершил свою «Историю королей Британии» (Historia Regum Britanniae), а также сэру Томасу Мэлори, чье сочинение «Смерть Артура» (Le Morte d'Arthur), увидевшее свет в 1485 году, стало одной из первых книг, напечатанных в Англии. Именно благодаря им артурианскому мифу удалось внедриться в ткань культуры. На протяжении столетий о короле Артуре было столько разговоров, что сейчас многие, как и в случае с призраками, просто верят, что «дыма без огня не бывает». Так оно и есть — другое дело, что это никакая не историческая реальность, но глубоко укоренившаяся психологическая потребность.

В истории Артура проявляется присущая нашему биологическому виду тоска по древнему, сокровенному и магическому. Ближе к концу своей Le Morte d'Arthur Мэлори намекает на то, что название вовсе не является спойлером, как может показаться: «Однако многие люди во всех краях земли Английской полагают, что король Артур не умер, но был по воле Господа нашего Иисуса перенесен отсюда в другие места; и […] многие рассказывают, будто на его могиле написано так: Hic jacet Arthurus rex quondam rexque futurus («Здесь лежит Артур, король былого и грядущего»).

Это великолепный пассаж, который заставляет задаться навязчивым и волнующим вопросом: неужели король Артур вернется? Очень недурно, потому что, по сути, это ведь еще и провокационный вопрос из серии «Давно ли вы перестали пить коньяк по утрам?». Независимо от того, отвечаете вы «да» или «нет», вы уже соглашаетесь с тем, что Артур существовал.

Уже по самим датам выхода этих двух книг можно понять, почему Артур, который, как предполагается, жил и правил в V или VI веке, на большинстве сохранившихся портретов выглядит как типичный средневековый король. Это для нас король Артур — персонаж из преданий старины глубокой, а вот для людей Средневековья он был одет по последней моде. Они представляли его в облике современного им монарха, но при этом лишенного многих пороков — идеальным воплощением справедливости, могущества и легитимности.

Для них Артур мог быть кем угодно и чем угодно. А как же страна, которой он правил? А она называется Альбион. А что такое Альбион? Само имя это звучит столь поэтично и «по-старинному», что это уже не просто старое название Британии. Это слово может обозначать все, что душе угодно: английскую Британию, валлийскую Британию, шотландскую Британию, кельтскую Британию, древнебриттскую Британию — любую улучшенную версию той страны, которая существует сейчас.

Поэтому, хотя никакого короля Артура и не было, сам образ его — в качестве укора или образца для подражания — так или иначе присутствовал в сознании многих реально существовавших правителей.

Глава 2

Король Король

Есть еще кое-что такое, чего не было в VI веке, — это Англия. Никто не называл ее так сотни лет. Правда, сколько именно лет, точно не скажешь, никто ведь не устраивал официальной церемонии смены бренда. Тут не было как с Royal Mail (Королевская почтовая служба), которая в какой-то момент стала называться Consignia, или как с Andersen Consulting, которая превратилась в Accenture, а Consignia опять стала Royal Mail3. Не было такого дня, когда все вывески с надписью «Британия» вдруг сняли и заменили на что-то еще. Да и какие уж тут вывески. Читать-то почти никто не умел. Последние две фразы, впрочем, описывают большую часть истории человечества, так что, я надеюсь, вы не рассчитываете на то, что времена, о которых идет речь в этой книге, придутся вам по вкусу.

«Англия» была одним из таких слов, к которым привыкают постепенно, — вроде «менсплейнинг» или «стейкейшн»4, и к тому времени, когда ее королем сделался Вильгельм Завоеватель (полагаю, вы о нем слышали), название уже успело войти во всеобщее употребление. Большинству людей известно, что в 1066 году Вильгельм Завоеватель (тогда еще этого прозвища не носивший) выиграл битву при Гастингсе и стал королем Англии. Если говорить о потенциальной аудитории этой книги, «большинство» можно спокойно заменить на «всех». Если среди вас, дорогие читатели, есть такие, кто этого еще не знал, я был бы очень рад познакомиться с вами, потому что это означает, что вы действительно читаете книгу в жанре, которым раньше совершенно не интересовались. Вы — если вы существуете (а я готов поспорить, что нет) — радикальный нарушитель всех и всяческих алгоритмов. Это как если бы кто-то взялся за биографию Элвиса Пресли, не подозревая, что тот был музыкальным исполнителем. С точки зрения статистики то, что вы делаете, вероятно, еще более необычно, чем то, что сделал Вильгельм Завоеватель.

Возможно, с этого нам и стоит начать: с Нормандского завоевания, когда начинается английская история в собственном смысле слова. Я имею в виду — нормальная история, с принятой по сей день нумерацией монархов. Если принц Уильям станет королем под тем именем, которым его сейчас называют (что бывает не всегда и часто приводит к путанице — вспомним Эдуарда VIII, которого до коронации называли Дэвидом, и Георга VI, бывшего принцем Альбертом), он будет Вильгельмом V, то есть пятым по счету в том ряду, где Завоеватель стоит на первом месте. Почти официально считается, что английская история начинается именно с этого момента.

За несколько месяцев до того, как первый Вильгельм вступил на берег Англии, умер король Эдуард Исповедник. После смерти у него сложилась еще более блестящая карьера, чем при жизни, потому как он стал святым. Это ведь покруче, чем просто король, правда? Честно говоря, сам я не слишком в восторге от того, что королей объявляют святыми. Это как генеральные директора крупных компаний, которые получают рыцарские звания, оказываясь в одной компании с благотворителями, которые жизнь положили на сбор средств для детских приютов, но в итоге вынуждены довольствоваться званием кавалера ордена Британской империи5. Тем не менее именно так все и было. Эдуард Исповедник угодил в святые, хотя его ни разу не сжигали заживо, не прибивали к чему-либо гвоздями, — и не просто святым, а таким, в честь которого позднее получит имя еще один король Эдуард. Но именно этот более поздний тезка станет Эдуардом Первым. Исповедник же, при всем к нему почтении, как и прочие английские короли до Вильгельма Нормандского, просто не считается.

Единственное, что мешает назвать Вильгельма Завоевателя первым королем Англии, — это то, что сам он так себя не называл. Не привязывал к этому свою идентичность — как выразились бы те, кто живет в начале XXI века. Вильгельм видел себя в роли законного наследника Исповедника, и не потому, что он был из тех идиотов, которым кажется, что слова выглядят правдоподобнее, если они рифмуются, — как «successor» и «Confessor». Впрочем, даже не знаю, кем уж надо быть, чтобы поверить в подобную чушь.

Эдуард Исповедник мог считать себя законным правителем из королевского дома Кердика. После того как ему удалось пару раз изгнать викингов, он еще сильнее укрепил свою власть над страной, которую потихоньку начинали называть «Engla londe». До этого династия правила королевством Уэссекс с момента его основания в 519 году самим Кердиком (видимо, был какой-то человек, которого так звали). Это произошло вскоре после прибытия в Британию так называемых «англосаксов», то есть представителей различных племен, происходивших с территории современной Северной Германии и Дании. Впервые они появились здесь около 410 года, как только Римская империя вывела свои легионы, и теперь множество беззащитных романо-британских сановников гадали о том, кто же будет обслуживать центральное отопление на их виллах. Вместе с ними осталось какое-то количество не шибко храбрых местных военачальников, ни один из которых, как уже упоминалось, не может сколько-нибудь убедительно считаться королем Артуром. Все они довольно беззаботно жили под опекой Римской империи с тех самых пор, как та захватила эти земли в 43 году н.э.

Черт, эта история рассказывается задом наперед! Впрочем, если вдуматься, это вполне логичное направление. Именно так работают археологи. Нельзя начать с топоров каменного века, прорыться через римские горшки к глиняным трубкам для курения и закончить послевоенными продуктовыми карточками и старой «нокией». Отправной точкой наших исследований прошлого является настоящее. Историческое повествование, движущееся в хронологическом порядке, немного похоже на набор дорожных указателей, который начинается с того места, куда вы направляетесь, и ведет туда, где вы находитесь прямо сейчас.

Но я не из тех, кто намерен ниспровергнуть давно устоявшуюся традицию рассказывать историю в порядке следования событий. Нет-нет, не такой уж отчаянный я бунтарь — обратите внимание на то, как аккуратно я одет. Господи, да какое там: я до сих пор пользуюсь тканевым носовым платком. Так что попробую-ка я начать с первого английского короля, а уж дальше как пойдет.

Мгла веков

Вот вам несколько имен: Вортигерн, Хенгист и Хорса, Вехха, Эсквин, Элли, Элла, Ида, Икель и, наконец, Кердик (о нем уже заходила речь). Вы будете заинтригованы, когда я сообщу вам, что никто не знает наверняка, существовали ли эти люди на самом деле. Хотя по сравнению с королем Артуром — скорее да, вероятность, во всяком случае, побольше. При желании можно сказать, что один из них был прообразом короля Артура. Серьезно, если вы так решите, в этом не будет большой ошибки.

А вот кто был их прообразом? Откуда у нас эти имена, эти странные сочетания звуков? Я сам, что ли, их выдумал? Нет. Льщу себя мыслью, что в этом случае мне удалось бы сделать их более приятными на слух. Имена эти пришли к нам из мглы веков, а люди, которым они принадлежали, были одними из первых правителей Англии.

Да, из мглы веков! Смиритесь с этим! И это не отговорка, такова реальность. Письменных свидетельств той эпохи крайне мало. Как вы думаете, с какой стати все пришли в такой восторг, когда в старой, полусгнившей лодке в Саттон-Ху археологи обнаружили тело короля и несколько безделушек? А ведь все это датируется на сотни лет позже, чем сохранившийся целиком римский развлекательный центр, который они раскопали в Бате. А все потому, что нашелся уникальный памятник, позволявший судить о том, что происходило в Британии через триста лет после ухода римлян. В остальном у нас есть лишь слухи и догадки.

История развивалась следующим образом. В первые годы владычества римлян древние бритты под предводительством Каратака и Боудикки оказывали им сопротивление, но к тому времени, как империя ушла, они успели насквозь пропитаться стокгольмским синдромом. Они обожали римлян. По сути, они превратились в «романо-бриттов», и после вывода легионов они инстинктивно пытались сохранить все в привычном для себя комфортном римском стиле.

Этот хитрый план не сработал. Когда Западная Римская империя рушилась, происходило много чего еще. По Европе, сея вокруг себя хаос, рыскали гунны, готы и вандалы. В Британии король по имени Вортигерн (заметьте, что вортигерн означает «король» на бриттском, древнем языке обитателей Британии, и, хотя я боюсь запутать читателей, возможно, действительно существовал эдакий «король Король»)6 страдал от набегов пиктов, происходивших с территории современной Шотландии, и скоттов с территории нынешней Ирландии. Знаю, это выглядит так, как если бы я намеренно пытался навести тень на плетень, но тут уж что есть, то есть, ничего не попишешь.

Могу себе представить, как Вортигерн с тревогой всматривается в море, плещущееся где-то за болотами Северного Кента, и пытается вспомнить, как правильно натягивать на себя тогу. Можно вообразить и густой туман, приносимый морским ветром. Возможно, я воспринимаю мглу веков слишком буквально. Король, безусловно, был растерян и напуган, но нет причин полагать, будто в его дни совсем не было ясной погоды.

Похоже, Вортигерн был немного тэтчеристом. Он твердо верил в сокращение государственного сектора и приватизацию активов. На протяжении нескольких уютных столетий жители Британии успешно передавали свою оборону на откуп чужестранцам, и теперь, в отсутствие этих великолепных профессионалов из легионов, король искал другую континентальную корпорацию, которая могла бы подать заявку на тендер.

На сцене появляются братья Хенгист и Хорса. Среди англосаксов, обитавших тогда в германских землях, они считались важными персонами. Вортигерн нанял их обоих и три корабля с их дружинниками в придачу, чтобы они приехали и урегулировали ситуацию с безопасностью в стране. Не знаю, как и когда была оформлена эта сделка, — мгла веков и все такое, — но братья объявились в Британии где-то во второй четверти V века, надавали по лбу какому-то количеству пиктов, а затем, недолго думая, принялись потчевать и своих нанимателей.

Следом за ними прибыло множество других англов и саксов, а также ютов (которые обычно фигурируют на заднем плане — возможно, из-за комбинации фонетического эффекта оглушения согласных на конце слова и антисемитизма). Они постепенно захватили территорию, которая сейчас (благодаря им) называется Англией, и основали несколько королевств. Хенгист стал первым королем Кента (Хорса погиб в битве с бриттами), и теперь мы можем определить значение некоторых других имен, названных выше: Вехха был первым королем восточных англов, Эсквин — восточных саксов, Элли — южных саксов, Элла — Дейры, а Ида — Берниции (Дейра и Берниция позднее станут королевством Нортумбрия). Икель воцарился в Мерсии, а Кердик стал править западными саксами. Запоминать все это необязательно — велика вероятность, что это полная чушь. Дальнейшее же, спустя еще несколько столетий мглы, наконец-то обрело статус «истории».

Кандидатов на звание первого английского короля не так уж и мало. Мы находимся во мгле, где правда и вымысел сливаются, как земля, болота и Северное море, по которому приплыли англосаксы. Хенгист и Хорса очень похожи на вымысел: два брата и три корабля, которые часто упоминаются как «три киля», выглядят скорее как фольклор. Братья напоминают Ромула и Рема — еще один этногенетический миф, приправленный мотивом предательства, а три киля постоянно фигурируют в англосаксонских легендах на манер злодеев, вламывающихся с оружием в комнату в криминальных драмах.

У тогдашних англосаксов наверняка имелись свои крупные вожаки. Королевства, основание которых приписывается таким «королям», действительно существовали. Но подробности того, кем на самом деле были все эти люди, давно забыты.

Не бойся темноты

На протяжении двух-трех столетий после распада Западной Римской империи людям было свойственно поразительное беспамятство. Они начисто забыли о том, что только что произошло, а поскольку достоверных письменных источников очень мало, то же самое постигло и их потомков. Осталось лишь мрачное ощущение, что произошел колоссальный засор (а впрочем, дренажная система перестала функционировать еще раньше), и в итоге эту эпоху стали называть «Темными веками».

В последние годы большинство ученых выступает против употребления этого термина: такова уж их натура. Хлебом их не корми — дай заявить, что их предшественники ошибались, даже если речь идет всего лишь о наименовании эпохи.

Было время, когда «Темными веками» называли весь средневековый период вплоть до XV века и начала эпохи Ренессанса. Это, во-первых, упрощение, а во-вторых, неправильное брендирование позднего Средневековья, которое, как по мне, просто сияет благодаря яркой геральдической символике. Возможно, я слишком впечатлен пестрым колоритом фильма Лоуренса Оливье «Генрих V», однако складывается впечатление, что количество блестящих труб, девушек в остроконечных шляпках и юношей в остроносых туфлях слишком велико для того, чтобы эти века можно было назвать темными. Бестолковыми — это да, но уж не темными. К тому же в ту эпоху происходило много других любопытных событий, поэтому использование термина «Темные века» скорее говорит о том, что некоторые люди малость съехали с катушек на великолепии Ренессанса — как будто нам вообще не нужно интересоваться историей до того момента, как Леонардо принялся рисовать свои каля-маля с вертолетами.

Иногда же термин «Темные века» использовался для обозначения периода, длившегося с момента ухода римлян из Британии до 1066 года, что, опять же, кажется не совсем правильным. По современным меркам девятый, десятый и одиннадцатый века никак нельзя назвать приятными, однако они все же отличались от пятого и шестого веков, для которых эпитет «темные» выглядит как нельзя более уместным.

Кроме того, в некоторых частях света V и VI века прошли вполне себе гладко, так что по отношению к ним это название выглядит совсем уж нелепостью. Другой дело, что Англия — или та территория, которая сейчас называется Англией, но тогда еще не была ею, — в их число не входит. С выводом римских гарнизонов общество утонуло в дерьме — в самом буквальном смысле, поскольку это ознаменовало 1400-летний перерыв в строительстве канализации. Настал резкий и повсеместный социально-экономический упадок. Производство товаров рухнуло, монеты больше не чеканились, а численность населения начала головокружительно падать — и вовсе не потому, что люди предпочитали заводить меньше детей ради того, чтобы сосредоточиться на своей карьере.

Виллы оказались заброшены, и по всей стране в землю закапывались клады монет и ценностей — их владельцы надеялись, что смогут их достать, когда ситуация улучшится. То была тщетная надежда. Вырыли их уже люди с металлоискателями — более чем через тысячу лет после того, как все владельцы обратились в прах. Гражданское население, которому при римской власти запрещалось носить оружие, не могло оказать сопротивления воинственным народам, прибывавшим со всех сторон.

Возможно, для едва сводивших концы с концами крестьян, привыкших жить в невообразимой (для нас) нищете, это не имело такого большого значения, но всех, кто был хоть немного позажиточнее, — тех из них, кто пока еще держался на ногах, — это очень сильно подкосило. Это был настоящий апокалипсис. И если уж это не достаточная причина использовать термин «Темные века», то страшно даже подумать, для чего его приберегают.

Особенно глупо полагать, будто это выражение звучит каким-то образом оскорбительно по отношению к той эпохе. Как будто эпоха может обидеться. Как будто люди, чей уровень жизни с отступлением легионов буквально рухнул в тартарары, примутся возражать или спорить. Мне кажется, они согласились бы с тем, что время, в которое они жили, было сплошным кошмаром. Не думаю, что молчать об этом значило бы проявить к ним больше уважения.

Какой смысл проявлять льстивое уважение ко всем без исключения эпохам? «О, они все прекрасны, все эти эпохи, — давайте же проявим такт и не будем называть одну из них темной. Разбитые и протекающие крыши, которые никто не помнил, как чинить, по-своему не менее великолепны, чем строительство Парфенона и изобретение демократии. Давайте скажем громкое "браво!" всем людям в истории за то, что они вообще существовали. Зачем анализировать и осуждать? Это ведь выглядит снисходительно — говорить людям, напрочь забывшим, как пользоваться водопроводом или обтесывать камень, и к тому же погибавшим в огромных количествах, — что они в чем-то ошибались».

Этот пример цивилизации, которая внезапно стала заметно хуже во всех смыслах этого слова, сам по себе чрезвычайно примечателен и достоин внимания. История приняла такой неожиданный и по-настоящему мрачный оборот, и факт этот необходимо подчеркнуть. Вот то, о чем было бы полезно помнить каждому обществу.

Не хочу выступать в роли Кассандры, но нам сейчас это точно не помешало бы. Серьезную угрозу для нашей современной цивилизации представляет собой неизменная поствикторианская вера в прогресс. Подобная «вигская интерпретация истории» регулярно разоблачается с тех самых пор, как этот термин был придуман историком Гербертом Баттерфилдом в 1931 году — непростом для тех, кто верит, что постепенно все становится лучше. Тем не менее большинство из нас принимает эту веру, не задумываясь. Ее эхо можно услышать, когда люди, упрекая друг друга в предвзятости, говорят: «Да ладно, на дворе двадцать первый век», как будто ход времени неизбежно сопровождается повышением этических стандартов. Уничижит…