С кем себя и поздравляю

Фото на четвёртой стороне обложки Александра Качкаева

В книге использованы фотографии Юрия Роста,
Дмитрия Чунтула и из личного архива автора

Мишин М. А.

С кем себя и поздравляю / Михаил Мишин — Москва : КоЛибри, Издательство АЗБУКА, 2026. : ил.

ISBN 978-5-389-32507-4

16+

«Решил собрать в книжке некоторых людей, влиявших на биографию», — пишет в предисловии Михаил Мишин. Известный писатель, драматург, переводчик, лауреат многих премий в области сатиры и юмора включил в этот сборник тексты, посвящённые его знаменитым друзьям и коллегам. Среди них — Аркадий Райкин, Михаил Жванецкий, Александр Ширвиндт, Марина Неёлова, Семён Альтов, Эльдар Рязанов, Григорий Горин, Аркадий Арканов, Михаил Козаков, Зиновий Гердт, Клара Новикова, Юлий Ким. Также в книгу «С кем себя и поздравляю» вошли встречные послания, адресованные самому Михаилу Мишину.

Путь пролегает не в пустыне.

Родился — вокруг люди.

С первой секунды — движение среди других. Видишь их, слышишь, касаешься. Соединяешься, убегаешь, возвращаешься, догоняешь. Каждая встреча влияет, каждое касание шлифует, каждое столкновение оставляет след. Можешь не сознавать, можешь не признавать, но тобой тебя делают другие.

Моя биография рассказывается за десять минут. За пятнадцать — со сносками и примечаниями. На двадцатой минуте припомню лучшее — то есть чего не было. На двадцать пятой жизнеописание может обратиться в некролог.

Пока этого не произошло, решил собрать в книжке некоторых людей, влиявших на биографию. Имена одних известны городу и миру, других — только городу. С кем-то жизнь соединяла плотно и надолго, с кем-то мимолётно.

Содержание книжки — благодарность им всем.

Форма благодарности — приветствия, посвящения и здравицы. Поводы случались всякие — вручение награды, премьера, юбилей. А иногда повода не требовалось.

К одним я обращался единожды, к другим — по несколько раз.

Кому-то мог бросить восхищение в лицо.

Кому-то отправлял почтой.

Для кого-то оно становилось уже прощальным поклоном.

Тексты, посвящённые разным людям, сочинялись в разные эпохи. В античности писал их авторучкой, в средневековье — на пишущей машинке и вдруг очутился в будущем, где их придумывает компьютер, а читает нейросеть. Время не оставалось безучастным — меняло характеры, отношения, взгляды. Но ни в одном тексте не изменил ни слова.

Были сомнения, включать ли в книжку встречные послания — мне от тех, о ком писал я. Посомневался — и включил. Не только потому, что эти послания тешат моё самолюбие — ещё бы! — но и потому, что они высвечивают благосклонную снисходительность их авторов.

Тексты для порядка разложил географически — по местам встреч с героями книжки. Разделение, впрочем, условное. А безусловно то, что каждая такая встреча была и остаётся подтверждением моей неслыханной везучести.

С чем — а точнее с кем — себя и поздравляю.

Неумное дело — быть ещё одним «воспоминальщиком».

Тысячи знали его дольше.

Сотни — лучше.

Не повториться, говоря о нём, невозможно. Восторженных эпитетов у меня не больше, чем у других. Но трудно и промолчать. Сколько, в конце концов, на нормального человека приходится встреч с гениями?

При личном знакомстве больше всего поразило, что он — есть. Оказалось, Аркадий Райкин — это не только где-то там, за облаками, в вышине, в телевизоре... Живой, оказывается. Сидит на стуле, переодевается, кушает ломтик очищенного яблока, смеётся тихонько. Вообще хохочущим его не помню. Чаще улыбался.

Артистизм определить невозможно. Бывают неартистичные артисты. Бывают артистичные неартисты. Он был августейшим воплощением артистизма. Его хотелось фотографировать в каждый данный момент времени. Говорят, у японцев есть такая приправа — у этих японцев всё есть, — которая делает вкус курицы ещё «более куриным», вкус рыбы — ещё «более рыбным» и тому подобное. Вот в нём самом как бы была эта приправа. Он, казалось, сам себе постоянно подыгрывает. Если он уставал, перед вами был не просто усталый человек, нет, перед вами была картина «Усталость». Если он сердился — это было какое-то уже абсолютное негодование. Когда же он был грустен... О, вы видели саму Грусть, печально грустящую своими невыразимо грустными глазами...

Как-то в начале нашего знакомства он позвонил поздно вечером, около двенадцати. (Вообще, это льстило. «Тут мне вчера Райкин звонил...» Знакомые немели.)

— Вы ночная птица? — печально спросил он. — Вы сова или жаворонок?

— Сова, — ориентируясь на его интонацию, соврал я.

— Может быть, вы сейчас ко мне приедете? — ещё печальнее сказал он. — Если вам не трудно...

«Трудно!»

Мчусь к нему на Кировский.

Встретил слабой улыбкой. Посадил напротив себя за маленький столик. И вздохнул так печально, что у меня защипало в носу.

— Мишенька, — очень тихо сказал он, — боюсь, спектакль, который мы задумали («Его Величество Театр»), будет мой последний...

И скорбно умолк.

Я чуть не всхлипывал.

— Да-да, — произнёс он с печальнейшим в мире вздохом. — И поэтому я надеюсь, мы с вами сделаем его таким, что нам не будет стыдно.

«Мы с вами!» Он — со мной!.. Господи, да всё ему отдать! Душу! Кровь! Мозг! Немедля!..

Да-да, он чувствует, что только я один в целом свете сумею написать достойное вступительное слово к новому спектаклю... Другие авторы, конечно, не без способностей, но только моё перо...

Домой я летел на крыльях совы и жаворонка одновременно. Я сознавал свою историческую миссию. «Только вы», — сказал он.

Я тогда очень старался. «Только вы».

Через неделю я узнал, что такой же разговор у него состоялся ещё с одним... И ещё с другим... Им он тоже печально сказал: «Только вы».

Зато он получил три полновесных вступительных монолога к новому спектаклю и сам скомпоновал из них один.

От кого ещё можно было стерпеть такое?

Но эти грустные глаза...

Он был влюбчив и внушаем. Влюблялся в нового автора, в артиста, в художницу, в критикессу, в режиссёра. Ещё чаще — в собственные идеи.

Как-то пришли в театр показываться два молодых артиста. Близнецы. Райкин в них немедленно влюбился, его ужасно радовало, что они так похожи. Видимо, в голове у него возникли какие-нибудь виндзорские проказницы. Сейчас же близнецов приняли в труппу. Первые дни Райкин только о них и говорил. «Надо что-то с ними придумать, они же так похожи». Потом понемногу перестал говорить. Вскоре уже не знал, что с ними делать. Их пытались куда-то вводить, наряжали в какие-то костюмы, давали им какие-то реплики, всё это было нелепо и никому не нужно. И вот они его уже раздражали, безвинные близнецы. К счастью — для него, конечно, — их забрали в армию. Больше он о них не вспоминал.

Вообще, жизнь его актёров была непростая. С одной стороны, огромная удача — работать в театре, который обречён на успех. С другой — сознавать, что ты — лампа, пусть даже и яркая, когда рядом с тобой этот прожектор... Слабые скисали, сильные приспосабливались. Самые сильные уходили.

Поразительно, но он был ревнив к чужому успеху. Ревновал, стоя за кулисами, когда артисты его собственного театра заставляли смеяться зрительный зал. Великий! Уникальный! Он! Райкин!..

А вот ревновал.

Ревновал даже к молодёжному спектаклю «Лица».

То был первый в истории театра спектакль без его участия. Конечно, он хотел, чтобы всё получилось, — это был его театр, это были его актёры, его сын, наконец, в главной роли. Но примириться с тем, что он не появится на сцене... Надо бы придумать, стал говорить он мне, чтобы он, Аркадий Райкин, хотя бы раз вышел с монологом где-нибудь в начале. Или в середине. Или в конце. Резко отвергать эту идею мы все — и я, и Валерий Фокин, который ставил спектакль, и Костя — боялись.

— Конечно, это было бы замечательно, — говорили мы. — Но ведь это будет несоразмерно, — говорили мы. — Ваш выход, — льстиво говорили мы, — уничтожит ребят, вы же — совсем другой масштаб...

«Масштаб» — это было нужное слово. Он нехотя соглашался. Но на следующий день его опять накручивал кто-нибудь из дежурных авторитетов — приятельница-театроведка, или старый друг, или новый знакомый. «Как! Спектакль вашего театра и без вас?!» И опять начинались муки.

Потом-то он уже гордился: «Лица» — это уже было его детище, это уже он взрастил смену, уже радовался. И всё же слегка ревновал...

Режиссёры в этом театре не приживались. Начиналось с того, что он с гордостью объявлял труппе фамилию приглашённого постановщика. «Гениально понимает специфику нашего театра!» Через месяц он уже слушал этого постановщика, поджав губы. Потом ронял в кругу артистов: «Совершенно не понимает специфики нашего театра». Артисты с жаром подхватывали: «Не, не понимает!..» Режиссёр бесследно исчезал. Иногда успевал появиться второй. «Чувствует нашу специфику...» Всё повторялось.

Кончалось тем, что принимался режиссировать сам. С ним можно было не соглашаться. Но доказать ему что-либо было почти невозможно. Во-первых, он был упрям. А во-вторых, у него был козырной аргумент — он начинал показывать.

Однажды я оказался на репетиции, когда он вдруг стал показывать каждому актёру, как тот играет и как следовало бы играть. Я тогда понял буквальный смысл выражения «умереть со смеху». Я был близок.

Авторов — как бы к кому ни относился, а отношения бывали всякие, — считал людьми вспомогательными. Постоянно порывался сам менять текст, далеко не всегда к лучшему. Автор по большей части крепился, иногда не выдерживал. Я тоже пытался принципиальничать.

— Вы не так читаете, как написано, Аркадий Исаакович. Тут же мысль уходит...

— Куда же она уходит? — ласково отвечал он. — Не может же она уйти без меня, а я-то здесь...

Да, он был здесь.

Открывался занавес, и, вздымая овации, на сцену победно врывался этот флагман, этот линкор, в кильватере которого барахтались лодчонки авторов, до чьих суетливых страданий публике не было никакого дела. Иногда мне казалось, что публике вообще не важно, что он говорит. Ей важно, что это говорит он.

Возможно, то было справедливостью высшего порядка.

У меня сохранилась уникальная афиша — предмет гордости, а больше стыда. Уникальная, потому что моя фамилия на ней — красным, а его — Райкина! — синим. То было давным-давно, в Ленинграде. Намечался мой авторский вечер, и я — молодой тщеславный осёл! — попросил его принять участие, почитать что-нибудь из нашего будущего спектакля.

«Вечер Михаила Мишина с участием Аркадия Райкина» — так я себе это представлял. Страшно радовался, когда он согласился.

И вот — вечер. Всё катилось более или менее нормально, я что-то там читал, артисты выступали, зал посмеивался, пару раз похлопали. А потом на сцене появился он.

«С участием!..» Назавтра мне звонили, поздравляли: «Говорят, ты вчера выступал на вечере Райкина...»

«Популярность», «известность», «признание» — применительно к Аркадию Райкину слова мелкие. Его окружала слава — несравненная и неизменная. Отсветы её иногда падали на тех, кто оказывался рядом.

Как-то мы с ним ехали в одном вагоне «Стрелы» из Ленинграда в Москву.

Поговорили, разошлись по купе. Утром он рассказал, что к нему постучалась незнакомая дама, строго сказала: «Аркадий Исаакович, у меня для вас есть материал — вы обязаны это исполнять!» — всучила газетную вырезку с каким-то текстом и исчезла. Текстом был рассказик «Ступеньки», а его автором был я.

— Видишь, какие у тебя поклонницы, — сказал Райкин.

— Так может… — начал было я.

— Смешной текст, — промолвил Аркадий Исаакович.

Но исполнять не стал. Досадно.

Райкин. Фамилия — пароль, л…