Andrew Taylor
THE SCENT OF DEATH
Copyright © Andrew Taylor, 2013
All rights reserved

Перевод с английского Ольги Александровой

Оформление обложки Ильи Кучмы

Тейлор Э.

Запах смерти : роман / Эндрю Тейлор ; пер. с англ. О. Александровой. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2026. — (The Big Book).

ISBN 978-5-389-32621-7

16+

Эндрю Тейлор — «один из лучших современных авторов в жанре исторического детектива» (The Times). Он удостоен многих литературных наград, таких как высшая премия Ассоциации писателей-криминалистов Великобритании «Алмазный кинжал», премия Ассоциации писателей-историков «Золотая корона», премия «Барри», премия Эллиса Питерса в области исторической литературы 2013 года.

«Тейлора всегда интересовала нестабильность жизни и сопутствующая ей истина: если возникает необходимость, продается все — правда, честь, любовь. Именно так происходит в Нью-Йорке XVIII века» (The Guardian).

Продолжается Война за независимость США. В августе 1778 года Манхэттен, британский форпост, окруженный силами повстанцев, напоминает плавильный котел: здесь полно солдат, беженцев, дезертиров, мародеров... В это непростое время на американский берег сходит Эдвард Сэвилл, лондонский клерк, которому поручено разобраться с претензиями лоялистов, требующих компенсации за верность короне. И в первый же день после прибытия его вовлекают в расследование убийства, происшедшего в нью-йоркских трущобах. Но если жизнь в эпоху перемен стоит так дешево, почему эта смерть имеет значение? Очевидно, создание нации — прибыльное дело, и некоторые люди не желают упустить выгоду, чего бы это ни стоило... Дело осложняется тем, что убитый был в числе недавних постояльцев дома, где остановился Сэвилл, и владельцы — семейство Винтур — кажутся клерку весьма подозрительными. Лояльность Британии стоила им состояния; их поместье было разграблено, но капитан Винтур хочет отыскать на этих развалинах нечто очень ценное, а по ночам в доме слышен плач ребенка, о котором не желают говорить ни хозяева, ни слуги...

Впервые на русском!

© О. Э. Александрова, перевод, 2026
© Издание на русском языке, оформление.
    ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
    Издательство Азбука®

 

 

 

Уиллу с любовью

Глава 1

Это рассказ о женщине и большом городе. Сперва я увидел город, мерцающий вдалеке, словно новый Иерусалим. Я вдохнул сладкий запах земли и после долгих недель, проведенных в открытом океане, почувствовал близость зелени. Мы только что прошли узкие проливы между Лонг-Айлендом и Статен-Айлендом и вошли в Верхний Нью-Йоркский залив. Было воскресенье, 2 августа 1778 года.

На следующее утро, через час или два после рассвета, мы с мистером Ноаком поднялись на палубу. До города уже было рукой подать. В безжалостном утреннем свете он утратил свои неземные черты и выглядел захудалым, провинциальным местечком.

Мы слышали, что ночью здесь случился сильный пожар, но были потрясены, увидев густую пелену дыма над южной оконечностью острова, где находился город. Над водой стелилась удушливая вонь пожарища. Между почерневшими остовами домов тлел огонь. Какие-то люди сновали вдоль причалов. Колонна солдат маршировала под дробь невидимого барабана.

— Такое ощущение, будто город разграбили, — заметил я.

Ноак облокотился на леер:

— Мистер Сэвилл, капитан говорит, что, возможно, тут поработали поджигатели. Видите ли, это уже второй пожар. Предыдущий имел место два года назад. Тогда вину возложили на повстанцев. Впрочем, так же, как и сейчас.

— Но ведь Нью-Йорк, несомненно, сохраняет лояльность?

— Сэр, для некоторых людей лояльность является товаром, — ответил Ноак. — Как любой другой товар, ее можно купить и продать.

Над полосой дыма уже виднелось ярко-голубое небо. Я одолжил бинокль у молодого офицера, вышедшего на палубу подышать свежим воздухом. Большинство уцелевших домов были кирпичными, четырех- или пятиэтажными, с черепичными крышами, увенчанными потускневшими разноцветными шпилями. На верхних этажах кое-где имелись балконы, на которых я разглядел крохотные фигурки людей. На южной оконечности острова располагались дома в голландском стиле под остроконечными крышами — память о тех днях, когда город назывался Новым Амстердамом.

— Должен признаться, я ожидал более приятную глазу картину. Нечто чуть больше похожее на город.

— Сэр, до войны город выглядел вполне достойно. Но даже в лучшие времена он способен ввести в заблуждение. Здесь кроется большое богатство. Уж можете мне поверить. Возможность получить неплохой доход. И возможность еще большей прибыли.

Я бросил взгляд на серо-зеленую воду, омывавшую корпус судна. Маслянистая поверхность залива была сплошь в пятнах сажи, принесенной юго-западным бризом. Пожар вспыхнул рано утром.

Под поверхностью воды плавала какая-то большая светлая тряпка. Над ней вились чайки, кричавшие, точно прóклятые души. Тряпка зацепилась за веревку, к которой была привязана спущенная на воду шлюпка, и под действием течения извивалась совсем как живая. Стоявший в нескольких ярдах от нас молодой офицер, тот самый, что одолжил мне бинокль, тихо выругался.

Едва различимый под водой длинный хвост тряпки переплелся с веревкой, что навело меня на мысли о водяном или другом таинственном морском существе. Офицер отдал отрывистый приказ матросу, и тот уже секунду спустя, вооружившись длинным багром, перегнулся через борт.

— Очень печально, — поцокал языком мистер Ноак.

— Вы о чем? — удивился я.

Ноак кивнул на водяного. Матрос ткнул в тряпку багром, и вокруг него образовался небольшой водоворот мутной серой воды.

Даже в лучшие времена город способен ввести в заблуждение. Это вовсе не тряпка, подумал я. Это рубашка.

Матрос подцепил багром то, что было скрыто водой. Теперь рубашка извивалась уже в нескольких дюймах над поверхностью воды, ставшей омерзительно грязной. Послышался какой-то чавкающий звук, словно водяной внезапно причмокнул. В нос шибануло волной отвратительной вони. Мы попятились, зажав рот и нос. Три чайки устремились к добыче, но в последний момент унеслись вдаль.

На секунду я увидел лицо водяного, а точнее, то место, где некогда было лицо, пока его не объели обитатели морских глубин. Хвоста у водяного тоже не было. Вместо хвоста сзади болтались две ноги. Я заметил ошметки обесцветившейся плоти, хлопьями свисавшей с распухших бедер, и учуял запах гниющего мяса.

Потом тело упало обратно в воду. Течение тут же отнесло его прочь, а вместе с ним исчез и запах.

— Они что, даже не хоронят мертвецов? — спросил я.

Мои слова услышал офицер:

— Сэр, это, должно быть, заключенный из плавучей тюрьмы вверх по течению. Большинство из них моряки с захваченных каперов [1]. Их тела просто выбрасывают за борт.

— Неужели они не заслуживают чего-то более достойного?

Круглое добродушное лицо офицера расплылось в широкой улыбке.

— Сэр, там содержатся в основном негодяи. А он, как ни крути, был бунтовщиком.

— А кроме того, получается гораздо дешевле, — заметил Ноак. — Хотя, поскольку это касается Казначейства его величества, так на так и выходит. Без сомнения, некоторые начнут требовать причитающейся компенсации: за саван, за погребение и тому подобное.

Я устремил глаза вдаль. На фоне синего неба чайки казались почерневшими угольками. Тело уже исчезло из виду. Его поглотило жадное море.

— Сэр, как я вам уже говорил, — продолжил Ноак, — здесь имеется возможность получить неплохой доход. Даже во время войны. На самом деле, вероятно, куда больший, чем в мирное время.

То был первый мертвец, которого я увидел в Нью-Йорке, и первый из двух мертвецов, что я увидел в тот день. Лично для меня тот человек ничего не значил ни тогда, ни сейчас. У нас не было ничего общего, кроме того, что мы оба относились к человеческой породе. Я никогда не узнаю его имени или того, как он умер и кто бросил его тело в воды Ист-Ривер.

Глава 2

Я познакомился с Самюэлем Ноаком во время путешествия из Англии.

Мистер Рэмптон, мой начальник, устроивший мне проезд на пакетботе «Граф Сэндвич», являлся его совладельцем. Главным назначением судна была доставка почты в Северную Америку и Вест-Индию и обратно. Это приносило владельцам значительный доход, который те существенно увеличивали, втискивая горстку пассажиров в тесные каюты. Большинство пассажиров, как и я, путешествовали по служебным делам, но были и те, кто ехал в частном порядке. Среди них — мистер Ноак.

Мы с ним сразу же сблизились, поскольку были вынуждены делить каюту чуть больше конуры для мастифа, жившего в загородном доме мистера Рэмптона. Ноак, невысокий и худощавый мужчина, слегка припудривал свою песочного цвета шевелюру для придания ей элегантности и перевязывал косичку коричневой лентой. Он зачесывал волосы назад и так туго затягивал их, что казалось, кости лица вот-вот проткнут кожу. Юношеское телосложение не позволяло точно определить его возраст: ему могло быть как двадцать, так и сорок. Он говорил тонким гнусавым голосом, всегда очень неторопливо, с акцентом, как я выяснил позже, характерным для его родного Массачусетса. Кислое выражение лица наводило на мысль о пуританском складе характера.

Еще до того, как судно снялось с якоря, я твердо решил во время перехода до Нью-Йорка сохранять между мной и мистером Ноаком определенную дистанцию, но, к сожалению, не учел океанской качки, не говоря уже об ужасных условиях погоды.

В течение нескольких часов сразу после отплытия из Фалмута я барахтался в пучине духовных и физических страданий. Я не сомневался, что умираю и корабль тонет; мое состояние было настолько бедственным, что мне казалось, будто мир в любой момент может перестать существовать, по крайней мере для меня, и это хотя бы положит конец моим мучениям.

Именно тогда я начал смотреть на Самюэля Ноака другими глазами. Ибо именно он вытирал мне губкой лоб, выливал мой тазик, помогал во время приступов. Именно он заставил меня прибегнуть к испытанному, по его заверению, средству моряков от морской болезни: проглотить кусок жирной свинины, а затем еще и еще, и так до тех пор, пока у желудка не останется сил отторгать еду.

Очень медленно, в течение длинных дней и еще более длинных ночей симптомы стали мало-помалу исчезать. Мистер Ноак поил меня с ложечки сдобренным ромом «копченым» чаем, который успокоил мои воспаленные внутренности и наконец дал мне возможность впервые после отъезда из Англии забыться беспробудным сном.

Учитывая доброту Ноака, я при всем желании не мог держать его на расстоянии вытянутой руки. И пока я шел на поправку, наши отношения мало-помалу переросли если не в дружбу, то в нечто большее, нежели просто знакомство. Очень сложно не проявлять любезности по отношению к человеку, вернувшему тебя к жизни.

— Вы останетесь в Нью-Йорке, сэр? — как-то раз спросил я Ноака, когда мы, воспользовавшись улучшением погоды, прогуливались после обеда по палубе. — Или продолжите путешествие?

— Нет, сэр. Меня уже ждет хорошая должность в городе. Конторского служащего у некоего подрядчика. Друг моего дяди выхлопотал мне это место.

— Я удивлен, что вы захотели покинуть Лондон. Ведь там гораздо больше возможностей.

— Все верно, — ответил Ноак. — Но в Нью-Йорке я буду старшим клерком, тогда как в Лондоне у меня вообще не имелось надежд на повышение. А кроме того, я хочу снова увидеть свою родную землю.

— А где вы служили?

— У мистера Йелланда, в Миддл-Темпле, сэр. Я работал там три года.

— Думаю, я знаю этого джентльмена, то есть сталкивался с ним раз или два.

— Неужели?

— Я служу в Американском департаменте, — объяснил я. — Вам наверняка известно, что мистер Йелланд действует как британский поверенный в делах многих лоялистов. И иногда любезно передает нам от них сообщения.

Я позволил себе некую недосказанность, о чем Ноак, безусловно, знал. Мистер Йелланд был одним из тех лондонских поверенных, что имели все основания благословлять эту ненужную войну, оказавшуюся весьма прибыльной для них. Он и его коллеги поддерживали постоянный поток писем в департамент. Лондон был забит перемещенными лицами из числа лоялистов, глубоко убежденных, что Американский департамент обязан компенсировать им материальные потери, которые они понесли из-за своей верности короне.

— Сэр, а как долго вы пробудете в Нью-Йорке? — после паузы спросил мистер Ноак.

— Месяц. Возможно, два. У меня поручение от лорда Джорджа, и я не знаю, сколько времени на это уйдет.

Мистер Ноак кивнул, словно в знак почтения к благородному имени лорда Джорджа Джермейна, государственного секретаря Американского департамента. Впрочем, история моего назначения была более прозаичной. Мистер Рэмптон — один из двух заместителей госсекретаря — решил, что мне следует поехать в Нью-Йорк. И лорд Джордж просто подписал необходимый приказ. Я даже не был абсолютно уверен, что его светлость вообще знал, кто я такой.

— Возможно, мы с вами там встретимся, — сказал Ноак.

— Возможно, сэр, — согласился я, твердо решив для себя, что, как только мы прибудем в Америку, я не стану продолжать это знакомство.

— А где вы остановитесь?

— У судьи Винтура. Он старый друг мистера Рэмптона, заместителя госсекретаря.

— Ах так, — кивнул Ноак. — Ну конечно.

— А вы знакомы с судьей?

— Только понаслышке, сэр. — Мистер Ноак сделал паузу. — Говорят, его невестка — настоящая красавица. А также наследница поместья Маунт-Джордж.

— Кажется, здесь становится прохладно. Думаю, мне стоит спуститься в каюту.

— Однажды увидев, уже никогда не забудешь, — тихо произнес мистер Ноак. — По крайней мере, все именно так говорят. Я имею в виду миссис Арабеллу Винтур.

Глава 3

В полдень прозвучал одиночный пушечный выстрел с батареи, отвечавшей за вход в Северную реку и Ист-Ривер.

— Полуденная пушка, сэр, — со знающим видом сообщил мне молодой офицер, достал часы и сверил время.

Двадцать минут спустя нам наконец-то разрешили сойти на берег. Нас отвезли к причалу Бикмана, расположенному выше по течению от бруклинского парома, подальше от все еще тлеющего пожара.

Пристань была запружена солдатами, моряками, чиновниками и носильщиками. Здесь, в тесном безвоздушном пространстве, жара ощущалась еще сильнее. Я прокладывал себе путь, лавируя между ящиками, бочками, канатами и постоянно на кого-то натыкаясь. Один раз я споткнулся, едва не упав. После пяти недель на борту судна твердая почва под ногами казалась чужой и враждебной.

Несмотря на статус официального лица, мне пришлось отстоять очередь, чтобы показать бумаги и объяснить цель своего приезда трем различным чиновникам. Тем временем на берег спустили багаж. Выстроившиеся цепочкой негры с блестевшими на солнце лицами отнесли багаж на таможенный пост. Немногочисленные пассажиры судна «Граф Сэндвич» присоединились к очереди снаружи таможни, где вновь прибывшие изнывали на жаре.

Юго-западный бриз развеял бóльшую часть дыма. К западу от таможенного поста расположился захудалый город с постройками, плавно спускавшимися вниз в сторону закопченного шпиля разрушенной церкви. Мистер Ноак сказал мне, что это церковь Троицы, поврежденная во время первого пожара двумя годами раньше, когда многие дома и общественные здания были уничтожены, после чего повстанцы покинули Нью-Йорк. Но почему никто не побеспокоился восстановить церковь?

На сторожевом посту у входа на причал возникла какая-то суета. И буквально секунду спустя к таможне решительно зашагал какой-то представительный джентльмен в сопровождении начальника стражи и портового чиновника. Последний махнул рукой в мою сторону, и представительный джентльмен, стягивая на ходу шляпу, ринулся прямо ко мне. Это был высокий, осанистый, элегантно одетый мужчина c красным лицом.

— Мистер Сэвилл? — спросил он, размахивая, словно флагом, накрахмаленным батистовым носовым платком. — Ваш покорный слуга, сэр. Меня зовут Чарльз Таунли. К вашим услугам. Тысяча извинений! Какая жалость, что вам пришлось стоять на такой жаре! Я лично должен был встретить вас еще два часа назад, но мой секретарь заболел, и из-за этого проклятого пожара все пошло наперекосяк.

Появление мистера Таунли самым чудесным образом сказалось на моей судьбе. Ко мне поспешно направился таможенный чиновник, за которым шли два негра, нагруженные моими баулами и сундуками. Нет никакой необходимости, заявил чиновник, проверять багаж для соблюдения всех формальностей, и, по предложению мистера Таунли, он сию же минуту отправит вещи в дом судьи Винтура. Мой пропуск был подписан, и я мог идти, куда захочу.

Уходя, я поклонился мистеру Ноаку, молча стоявшему в очереди, и произнес ничего не значащую банальность, что мы наверняка скоро увидимся.

— Кто это был? — спросил Таунли, когда мы миновали шлагбаум, которым управляли двое взмокших караульных.

— Случайный попутчик. Да так... ничего особенного.

— Надеюсь, вы не будете возражать против небольшой прогулки? Идти тут совсем недалеко, и так получится гораздо быстрее.

Первые несколько сотен ярдов земля под ногами показалась мне слишком твердой и недружелюбной. Да и сам город выглядел ненамного приветливее: самый настоящий человеческий муравейник, битком набитый суетливыми людьми с безумным взором, нагруженными жалкими пожитками, а также громыхавшими по камням подводами и повозками. Улицы, хотя и вымощенные булыжником и засаженные деревьями, были слишком узкими, и дома словно надвигались на меня, создавая, совсем как в каюте пакетбота, неприятное ощущение ограниченного пространства. В воздухе стоял сильный запах гари.

— Здесь всегда много народу, — заметил Таунли. — Но из-за пожара жизнь стала в десять раз хуже. Буквально все от мала до велика устремились за границу. И те, чьи дома уцелели, жаждут поглазеть на тех, кто лишился крова.

— Насколько велик причиненный ущерб, сэр?

— Ущерб достаточно серьезный. Сгорело пятьдесят или шестьдесят домов. Возможно, больше. Пожар начался глубокой ночью вон там, слева от вас, возле причала Крюгера и Док-стрит. У нас, конечно, есть брандспойты, но огонь распространялся слишком быстро, к тому же возникли проблемы с помпами.

— А как насчет человеческих жертв?

— Надеюсь, на сей раз мы, Божьей милостью, обошлись без жертв.

— Капитан сказал, пожар устроили умышленно.

— Что, по-моему, не лишено вероятности. Повстанцам наплевать на своих соотечественников-американцев. Они, не моргнув глазом, подвергнут опасности жизнь невинных людей. Думаю, военный комендант назначит вознаграждение в сто двадцать гиней за любую информацию о поджигателях.

Для начала Таунли отвел меня в штаб-квартиру, которая находилась буквально в двух шагах, поскольку все новоприбывшие должны были зарегистрироваться у властей города.

— Вы должны как можно скорее встретиться с майором Марриотом, — заявил мой спутник. — Я собирался познакомить вас прямо сейчас, но, по словам его секретаря, майора срочно вызвали по делу. Впрочем, вам наверняка придется часто встречаться с ним по работе. Он взаимодействует с начальником военной полиции, с суперинтендантом городской полиции, а также с заместителем генерал-адъютанта.

— Сэр, не могли бы вы в таком случае направить меня к судье Винтуру? Мне нужно засвидетельствовать свое почтение хозяину дома, где я буду жить.

— Ах... — Таунли задумчиво постучал пальцем по носу, похожему на обух топора, отклонившийся на несколько градусов от истинного положения. — Сэр, именно поэтому я здесь. Сегодня утром я зашел к судье сообщить о вашем приезде. Он, естественно, передает вам свои наилучшие пожелания, а также просит оказать ему снисхождение и прийти после обеда, чтобы они успели подготовиться к вашему приезду. И я, с вашего позволения, хочу воспользоваться этой задержкой. Мне доставит огромное наслаждение, если вы согласитесь отобедать со мной.

Я принял приглашение. Таунли взял меня под руку. Мы пошли по Бродвею, в обход пожарища к югу отсюда. В этой части города дома, пострадавшие во время пожара 1776 года, представляли собой грустное зрелище. Однако дальше к востоку улица, обсаженная деревьями, приобрела более презентабельный вид, хотя нам и пришлось внимательно смотреть под ноги, чтобы не утонуть в грязи.

— Полагаю, мистер Рэмптон познакомился с семьей Винтур в свою бытность в Америке? — секунду помолчав, спросил Таунли.

— Да, сэр. В свое время он занимал должность главного прокурора Джорджии и очень высоко ценил советы судьи по правовым вопросам.

Мы с Таунли завернули за угол на Уолл-стрит.

— Боюсь, Винтуры сильно изменились с тех пор, как мистер Рэмптон водил с ними знакомство. — Таунли на секунду еще сильнее сжал мою руку. — И не в лучшую сторону.

Глава 4

Мистер Таунли организовал нам отдельный кабинет в «Мерчантс кофе-хаус». Ресторан располагался в угловом здании, откуда открывался прекрасный вид на мачты и оснастку судов в гавани в самом конце Уолл-стрит. Это было элегантное заведение с балконом, идущим вдоль высоких окон залов для приемов на верхнем этаже.

— Меня здесь очень хорошо знают, — сообщил Таунли, когда мы вошли внутрь. — Думаю, я могу обещать вам вполне приличный обед.

Вентиляторы медленно вращались под потолком большого зала на первом этаже. В зале было полным-полно джентльменов, многие из которых знали Таунли и спешили с ним раскланяться. Однако Таунли, похоже, не желал отвлекаться. Он провел меня сквозь толпу мимо ряда кабинок, закрытых от посторонних глаз зелеными суконными шторками, а затем вверх по лестнице. Стоявший на площадке чернокожий ливрейный лакей проводил нас в маленькую гостиную, где был накрыт стол на три персоны.

— Я надеялся, что к нам присоединится майор Марриот! — воскликнул Таунли. — Ну да ладно. Без него мы сможем пообщаться более конфиденциально.

В дверь постучали, слуги принесли обед. Пока мы ели, мистер Таунли интересовался последними новостями из Лондона. Ему не терпелось узнать, что думают и как живут лондонцы. И чем больше я ему рассказывал, тем довольнее он выглядел.

— Покорнейше прошу извинить меня за столь неуемную тягу к информации, — сказал он. — Мы в ней остро нуждаемся. Даже в мирное время, когда почта работала вполне сносно, дела с этим обстояли из рук вон плохо. Но сейчас мы, как пиявки, пристаем к каждому вновь прибывшему и моментально высасываем его досуха.

Когда сняли скатерть, Таунли откинулся на спинку стула, скрестил ноги и передал мне бутылку:

— Ну а теперь, сэр, мы можем расслабиться. Что говорят в Американском департаменте по поводу войны? Я знаю, у лорда Джорджа нет секретов от мистера Рэмптона, а у мистера Рэмптона не может быть секретов от вас. — Подмигнув левым глазом, он пихнул меня локтем в бок.

Я наклонил голову, но ничего не ответил.

— Нельзя недооценивать важность того, чтобы подобные вещи не выходили за пределы семьи, — продолжил Таунли. — Это вопрос лояльности, не говоря уже обо всем остальном. Кому мы можем доверять, если не своей родне и всем, кто с ней связан?

— Ваша правда, — согласился я, твердо зная, что мистер Рэмптон вообще никому не доверяет.

— И, помимо семейного счастья, которое вас, безусловно, ждет по возвращении в Лондон, перед вами наверняка открываются большие перспективы в департаменте.

Наш разговор свернул на тему войны. Ранее в этом году Франция поддержала повстанцев, что стало для британцев тяжелым ударом. Они больше не могли считать, что гарантированно контролируют побережье Америки. А кроме того, над нами нависла угроза, что Франция вынудит нас отвлечь основные ресурсы, направив их в Вест-Индию или за ее пределы.

— Сэр Генри Клинтон хранит молчание, — сказал Таунли. — И, между нами говоря, сэр, многие лоялисты в нашем городе искренне удивляются подобной пассивности генерала.

— Но вы ведь не сомневаетесь в нашей способности победить, сэр?

— Конечно нет. В конце концов конгресс проиграет эту войну: у него нет золота, чтобы покупать оружие, платить солдатам и кормить людей. Никто из нас не может обойтись без денег, да? Горькая пилюля для этих треклятых вигов: их солдаты хотят получать гинеи, так как на всех монетах есть портрет короля. Доллар — это посмешище, он не стоит даже той бумаги, на которой напечатан. Если мы, тори, соберемся с духом и будем решительно продолжать войну, нам ничего не останется, как победить.

В порыве чувств Таунли стукнул кулаком по столу и предложил снова выпить за здоровье его величества. После чего завел разговор о майоре Марриоте:

— Это просто перст Божий, что он не смог к нам присоединиться. Перед встречей с ним вам явно не повредит переговорить со мной с глазу на глаз. Он может вам показаться... как бы получше выразиться... слегка резковатым. Он, возможно, не пожелает облегчить вашу задачу, даже если это в его силах.

— Но почему, сэр? Мы с ним вроде бы не ссорились.

Таунли принялся обмахиваться носовым платком, уже в пятнах вина.

— Вы же знаете этих солдафонов. Марриот инстинктивно испытывает неприязнь к любому мужчине, который не носит красный мундир. Видите ли, он был ранен в сражении при Уайт-Плейнсе и теперь хромает на левую ногу, что отнюдь не улучшило его и так вспыльчивый нрав. Ну и добавьте к этому обычные предрассудки истинного англичанина...

— Прошу прощения, сэр, но я не совсем понимаю, как это может повлиять на его отношение ко мне.

Таунли промокнул носовым платком взмокший лоб; блестящие ручейки пота прокладывали себе дорожки сквозь слой осыпавшейся с парика пудры.

— У майора нет особого желания тратить время на Американский департамент. В частности, когда департамент старается хотя бы в малейшей степени защитить интересы лоялистов, — объяснил Таунли и, сделав паузу, добавил: — Его отца убили в сражении у Миндена. Он служил в Двадцать третьем полку Королевских уэльских фузилеров.

— А-а-а... — протянул я. — Да, теперь понимаю.

В Американском департаменте понимали значение слова «Минден». Лорд Джордж Джермейн имел все, что мог предложить ему мир: титул, богатство, положение в обществе, доверие суверена. Но воспоминание о сражении у Миндена стало для него проклятием, от которого он так и не сумел избавиться. Почти двадцать лет назад он командовал британской кавалерией, выступившей против французов в этом сражении. Он отказался выполнять приказ пойти в атаку, что привело к многочисленным жертвам. Он предстал перед военным трибуналом и был осужден. Некоторые даже говорили, что ему еще повезло избежать казни, однако другие придерживались мнения, что с ним обошлись жестоко и несправедливо. И все же богатство, связи и обширные возможности позволили ему выйти сухим из воды. Но армия ничего не забыла.

— Сэр, давайте отложим этот разговор, — поспешно сказал я. — По дороге сюда вы намекнули, что у судьи Винтура сейчас тяжелые времена.

— Бедняга. В последние несколько лет он пережил много горя. Прямо сейчас он практически не ездит за границу, а потому вы, возможно, обнаружите, что он не в курсе...

В этот самый момент в дверь постучали. Лакей принес письмо. Мистер Таунли рассыпался в извинениях, после чего взломал печать, развернул сложенный лист бумаги и, нахмурившись, прочел письмо, а затем посмотрел на меня:

— Я сожалею, сэр. Но меня срочно вызывают. — Он постучал пальцем по письму. — Помяни черта, да? Это послание лично от майора. Они обнаружили тело в Холщовом городе. Вот почему майор не поехал в штаб-квартиру.

— Быть может, мне стоит вас сопровождать, сэр? Как-никак...

Таунли, отличавшийся редкостной сообразительностью, сразу понял, что я имею в виду.

— И действительно. Если вы не слишком устали, то конечно. Это дело как раз для вас. Кстати, Марриот пишет, что, судя по одежде, покойный был джентльменом. И боюсь, не приходится сомневаться в том, что несчастный умер насильственной смертью.

Глава 5

Его глаза были открыты, хотя глазные яблоки казались тусклыми, сухими, припорошенными пылью, зрачки были мутно-голубыми, а белки покрыты похожей на паутину тонкой сеточкой вен.

— Крови совсем немного, — заметил Таунли. — Я ожидал, что будет больше.

Было очень жарко. С меня градом катился пот. Я заглянул в незрячие глаза. Все лучше, чем смотреть на жуткую рану на шее.

Еще один покойник, сказал я себе, вот и все. Но лежавшее передо мной мертвое тело казалось даже хуже того разлагавшегося трупа водяного в мутных водах гавани, что я видел сегодня утром. На палубе пакетбота мы с Ноаком были достаточно далеко от плававшего в воде трупа, а затем милосердный прилив отнес его в океан, с глаз долой — из сердца вон. Однако этот мертвец находился так близко от меня, что при желании я мог наклониться и потрогать обтянутую чулком ногу. Более того, он был все еще похож на человека.

Муха села на левый глаз мертвеца, но тут же переместилась на темную засохшую кровь из раны на шее. От этого зрелища меня едва не вывернуло наизнанку. Зажав рот рукой, я поспешно отделился от группы мужчин, сгрудившихся вокруг трупа, и извергнул остатки сегодняшнего роскошного обеда. Один из солдат хотел было рассмеяться, но вовремя удержался.

— Сержант, ради всего святого, — не потрудившись понизить голос, произнес Марриот, — прикройте чем-нибудь лицо трупа. Сие печальное зрелище расстраивает мистера Сэвилла.

— Кто этот человек? — спросил Таунли, милосердно попытавшийся отвлечь от меня внимание окружающих. — Вы уже выяснили?

— Понятия не имею. Карманы пустые. Никаких колец, хотя на правой руке остался характерный след.

— Его хорошенько обчистили.

— Было бы странно, если бы они этого не сделали. Пролежи он здесь на два часа дольше, то остался бы в чем мать родила. Здешний народ не лучше шакалов.

Сержант накрыл лицо покойника тряпкой и сделал шаг назад.

— По-моему, я видел его раньше, — заявил Таунли. — Заметьте, я не совсем уверен, но, по-моему, вчера он был в церкви.

— Вновь прибывший?

— Не лишено вероятности. В таком случае военный комендант должен был взять его на заметку.

Я выпрямился, вытерев рот рукой, и встретил улыбку Таунли. Мы стояли на прямоугольной площадке, ограниченной закоптившимися кирпичными стенами. Бывший подвал дома, уничтоженного грандиозным пожаром 1776 года, который оставил после себя лишь почерневшие обрубки балок, поддерживающих пол нижнего этажа. Для создания примитивного укрытия на угол стены был накинут кусок драной парусины, а точнее, остатки залатанного паруса. Именно там и обнаружили тело — не то чтобы полностью скрытое, но плохо различимое сверху.

Марриот повернулся к сержанту:

— Пусть принесут дверь. Смотрите в оба.

Труп лежал в неестественной, скрюченной позе, плечо упиралось в кирпичную стену. Это был коренастый мужчина с восковым цветом лица. Его по крайней мере дважды ударили ножом: один раз в шею и один раз в спину. На нем был серый костюм, кюлоты заляпаны грязью. Парик он потерял вместе со шляпой, однако лицо и череп с отросшей щетиной сохранили следы пудры. У меня невольно возник вопрос: что случилось с его башмаками?

Два солдата спустили в подвал филенчатую дверь. Сержант и еще один солдат, взяв труп за ноги, положили его на импровизированные носилки. У покойника отвалилась челюсть, и разинутый рот открыл нашему взору пеньки трех почерневших зубов. Таунли закрыл нос платком в винных пятнах.

— Господи! — воскликнул Марриот. — Клянусь, он уже начиняет вонять. Проклятая жара! Чем быстрее мы зароем его в землю, тем лучше.

Солдаты понесли тело к выходу. Что-то белое покатилось по земляному полу, где только что лежал убитый, и остановилось возле стены. Я наклонился и поднял лежавший на полу предмет.

— Мистер Сэвилл? — обратился ко мне Таунли. — Что вы нашли?

Я вытянул руку ладонью вверх.

К нам повернулся Марриот:

— Что там такое?

— Игральная кость, — ответил я. — Или лежала под телом, или пряталась в складках одежды.

— Игрок и игра не задалась? — Слова Марриота были адресованы Таунли. — Мы постараемся навести справки, но сомневаюсь, что сможем хоть что-то выяснить наверняка.

— А вы не думаете, что он имел какое-то отношение к пожару? — спросил Таунли.

— Я стараюсь по возможности вообще ни о чем не думать, — ответил Марриот. — По крайней мере, не на такой адской жаре.

Он захромал прочь, приволакивая левую ногу, и направился вверх по ступенькам в другом конце подвала, туда, где некогда был задний двор. Я спрятал игральную кость в карман жилета и последовал за Таунли.

Длинный день незаметно перешел в вечер. На улице было по-прежнему светло, но солнце уже клонилось к горизонту. К юго-западу от нас кое-где виднелись редкие клубы дыма — напоминание о недавнем пожаре.

Я огляделся по сторонам. Мне еще не доводилось видеть ландшафт, демонстрировавший столь чудовищную мерзость запустения. По словам Таунли, этот район стал очагом первого пожара, который начался возле бухты Уайтхолл-Слип два года назад, после чего огонь, раздуваемый изменчивым ветром, причинил значительные разрушения в большей части города. Власти оказались плохо подготовлены к масштабному пожару, к тому же многие здания были частично построены из дерева, ставшего после продолжительной летней жары сухим, как трут. Реконструкцию отложили до окончания войны.

После пожара из сгоревших домов было вынесено все более-менее ценное, что оставили владельцы. И вот теперь, объяснил мне Таунли, этот район, известный как Холщовый город, стал пристанищем для самых опасных нью-йоркских элементов: дезертиров, бродяг, карманников, шлюх, убийц, — короче говоря, здесь собрались все отбросы общества вкупе с отъявленными негодяями и беженцами. Как грибы после дождя тут начали возникать импровизированные укрытия из парусины, привязанной к дымоходам и разрушенным стенам. Респектабельные горожане редко отваживались заходить в эту часть города, особенно с наступлением ночи.

Трое рядовых из патрульного отряда Марриота ждали наверху. Один из них стоял на дороге, поддерживая за голову понурую клячу, запряженную в небольшую повозку. Впрочем, рядовым не пришлось скучать в одиночестве. Десятка два оборванцев обоего пола наблюдали за происходящим с безопасного расстояния. И среди них изможденный маленький мальчик-мулат с золотистой кожей, лет десяти или одиннадцати, который вел за веревку козу. Табличка на стене гласила, что мы находимся на Дейес-стрит, а точнее, на том месте, которое некогда называлось Дейес-стрит.

— Их едва ли можно назвать людьми, да? — шепнул мне на ухо Таунли. — Но что мы можем сделать? Если бы мы отправили их за решетку, город не выдержал бы бремени новых расходов. А кроме того, тюрьмы уже битком набиты повстанцами. Сэр, лично я считаю, всех этих бродяг нужно повесить или отправить на Спорные территории, а там пусть сами ищут себе пропитание. Что будет жестом милосердия для них и огромным облегчением для добропорядочных горожан.

Когда остальные патрульные поднялись из подвала, зеваки тотчас же разбежались. Коза побрела за хозяином под унылое звяканье висевшего у нее на шее колокольчика. И только один человек не торопился уйти: высокий негр в выцветшем красном мундире британской армии. Он с надменным видом смотрел на патрульных возле повозки, словно считал себя важной персоной в этом сообществе бродяг и горемык. Впрочем, его неординарную внешность портили розовые шрамы, тянувшиеся от обоих глаз до уголков рта, отчего лицо искажалось в некоем подобии зловещей улыбки.

Солдаты вынесли труп на улицу, затащили на повозку, и сержант накрыл его парусиной. А негр тем временем неторопливо прошел в зияющий дверной проем разрушенного дома.

Марриот едва заметно кивнул и поспешно отвернулся, дав знак сержанту трогаться.

— Одну секундочку, сэр, с вашего позволения, — произнес я.

Майор остановился и впервые за все время посмотрел прямо на меня. Он был ниже среднего роста, но широкие плечи и решительные движения вполне компенсировали недостаток дюймов.

— Какие расследования вы собираетесь провести по этому поводу? — поинтересовался я.

— Это мое дело, сэр. Мое и коменданта города, если, конечно, сэр Генри Клинтон не решит иначе.

— И мое тоже, сэр. В рамках возложенной на меня миссии я обязан докладывать обо всех аспектах отправления правосудия в Нью-Йорке и, в частности, о том, как военные власти осуществляют свои полномочия применительно к гражданскому населению.

Лицо Марриота потемнело.

— Должен ли я напоминать вам, что мы находимся на войне?

— Американский департамент это отлично понимает. Как, собственно, и я, сэр.

Майор устремил взгляд на Таунли:

— Сэр, будьте добры, объясните мистеру Сэвиллу, что наш город подчиняется военным законам. Дела о тяжких преступлениях рассматриваются военным трибуналом, о чем лорд Джордж Джермейн прекрасно знает из личного опыта.

Таунли безучастно улыбнулся и пожал плечами.

— Я вовсе не ставлю под сомнение тот факт, что дела о тяжких преступлениях находятся в компетенции военного трибунала, сэр. — Я говорил нарочито спокойным тоном, лишенным эмоций. — И отнюдь не собираюсь вмешиваться. А всего лишь хочу исполнять роль беспристрастного наблюдателя.

Марриот судорожно сжал трость:

— Сивому коню да черную гриву, то был бы буланый.

— Если вы будете чинить препятствия, сэр, — все так же спокойно произнес я, — то мне придется подать официальную жалобу сэру Генри здесь, в Нью-Йорке, и лорду Джермейну в Лондоне. Мои приказы подписаны лордом Джорджем, получившим полномочия от самого короля.

— Будь я проклят, если...

— Повторяю, сэр, я никоим образом не собираюсь вмешиваться в то, как вы выполняете свои обязанности. Мне приказано наблюдать, и не более того. Я приехал сюда с особым поручением, если вам будет угодно.

Лоб майора пересекали идущие от переносицы три вертикальные морщины. Он нахмурился, и морщины стали глубже. После секундного молчания он протянул руку:

— Хорошо, покажите мне вашу бумажонку.

Пока он читал документ о моем назначении, Таунли ходил взад и вперед, обмахиваясь шляпой и что-то тихо насвистывая себе по…