В целом территория современной Аргентины представляла собой слабо связанную мозаику с большим разнообразием народов. Их происхождение, культурные особенности, языковые семьи и образ жизни сильно различались. Отношения между ними, если вообще существовали, могли быть как кооперативными, так и враждебными. В районе Гран-Чако несколько особенно воинственных народов вели войны и соперничали. Там ава покорили чане, держа их в подчинении на протяжении столетий, эксплуатируя их труд и забирая их женщин. Напротив, другие народы, такие как теуэльче или уарпе в Куйо, были известны своей мягкостью и гостеприимством. В любом случае это был неоднородный мир, постоянно переживающий изменения и потрясения. У нас нет подробных записей о доиспанской эпохе дописьменных обществ, но археологические находки указывают на то, что это был период, несомненно, богатый инновациями, историей и культурой.
Приход испанцев повлиял на этот мир так, как никто из его жителей не мог себе представить. Ведь они были не просто очередным народом, прибывшим, чтобы навязать свою власть, как это делали инки. У иберийских конкистадоров [5] были другие цели.
Когда Христофор Колумб впервые прибыл в Америку, Европа выходила из длительного кризиса, начавшегося в XIV веке. Феодальные структуры, обеспечивавшие господство дворян и монархов в Средние века, больше не справлялись. Эксплуатация крестьянства стала более сложной и менее прибыльной, свободные земли кончались и больше не могли поддерживать людские амбиции. Масштабная торговля в городах и портах предлагала возможности для тех, кто стремился возвыситься над остальными.
Купцы, дворяне и монархи разделяли общий интерес — расширение торговых сетей посредством открытия новых территорий. Торговцам это предприятие обещало увеличение прибыли и, возможно, даже потенциальное дворянство. Дворянам оно несло новые земли для феодальных поместий и, следовательно, большее богатство. Монархам оно приносило финансы, необходимые во все более жесткой конкуренции с другими соперничающими сановниками. Даже те, кто не имел никакого положения, но был готов стать солдатом, на новых землях могли лелеять надежды на социальное продвижение. Все устремления были направлены за пределы границ своей страны, к завоеванию.
Это были первые шаги капитализма как мировой системы. С этого момента экономические интересы будут играть все более важную роль как организующий принцип общественной жизни, направляя человеческое поведение, создавая новые связи между различными регионами планеты и определяя место каждого человека в обществе. Америка, земля грабежа и завоевания, источник золота и серебра, сырья и человеческого труда, даст капитализму первый решительный толчок.
Завоевание проводилось от имени испанской монархии и под покровительством католической церкви. Однако на практике была, по сути, частным предприятием. Члены экспедиций, которые исследовали континент, были, как правило, не чиновниками, посланными испанской короной, а скорее авантюристами при поддержке капиталистов, которые обеспечивали дорогостоящее финансирование в надежде на будущие доходы. Понимая, что все завоеванные территории принадлежат им, монархи санкционировали вторжения посредством «капитуляций», контрактов, в которых они резервировали для себя долю прибыли и предоставляли конкистадорам права на землю, а иногда и на должности или дворянские титулы. Конкистадоры собирали несколько сотен (иногда всего несколько десятков) солдат, обещая добычу, вооружали их и отправляли прочесывать участок новых земель. От лидера до последнего рекрута — всех мотивировали наградой. На ранних этапах испанцы в основном занимались простым грабежом.
В Южную Америку они проникли через Тихий океан, сначала ступив на землю Перу. Парадоксально, но самые богатые и централизованные цивилизации оказалось проще всего завоевать. Франсиско Писарро в 1532 году было достаточно свергнуть руководство империи (как уже сделал Эрнан Кортес в Мексике), чтобы получить доступ к обширному обществу под властью инков, которое в какой-то степени уже привыкло к повиновению и уплате дани. Испанцы быстро заняли самые многообещающие земли и в 1545 году открыли гору Потоси в современной Боливии, которая стала самым важным серебряным рудником в мире и источником сказочного богатства для испанских монархов. Серебро Потоси оказалось мощным двигателем капитализма: покупательная способность металла дала стимул международным торговым сетям.
После 1545 года испанская экспансия замедлилась, поскольку уперлась в районы, населенные более фрагментированными, менее иерархичными обществами с меньшими возможностями производить излишки. Так было на территории, которую сейчас занимает Аргентина, — относительно малонаселенной и лишенной минеральных богатств. Здесь экспансия была обусловлена скорее политическими, чем экономическими импульсами.
Вскоре среди конкистадоров Перу начались соперничество и интриги. Те, кто оказался в подчиненном положении или прибыл позже, боролись за свою долю добычи. Все они стремились завоевать расположение короны и получить землю или особые права. Но ресурсов становилось все меньше, и вскоре начались жестокие столкновения. Чтобы не потерять контроль, власти стремились «очистить землю», как они называли это в то время, поощряя интриганов и недовольных попытать счастья на юге, на территориях, которые еще не были открыты.
В то же время корона давно была заинтересована в поиске более удобного пути через Атлантику и стремилась защитить свои владения от конкурента — Португалии. Таким образом, конкистадоры также пытались закрепиться в регионе, пройдя через Рио-де-ла-Плата.
Из этих двух точек решающий импульс шел с севера. Первые вторжения в землю, которая станет территорией Аргентины, начались в 1543 году: по суше из Верхнего Перу и по морю из Чили. Ими руководили солдаты и авантюристы, недовольные тем, что не смогли сколотить состояние в Перу. Либо за свои деньги, либо при поддержке капиталистов конкистадоры собрали небольшие армии и отправились завоевывать новые земли. Чиновники и вожди инков, знакомые с этой территорией, помогали им определять, кто есть кто среди касиков (индейских вождей) северо-запада. Пользуясь соперничеством между касиками и заключая временные союзы, испанцы медленно и с трудом продвигались на юг в поисках богатства и народов для завоевания. Частые мятежи среди войск, раздраженных столь большим вкладом ради столь незначительной выгоды, делали продвижение хаотичным и непредсказуемым. Жестокие столкновения с коренными народами были обычным явлением.
Тем не менее во второй половине XVI века конкистадорам удалось основать 30 поселений, хотя из-за нападений индейцев и нехватки припасов осталось только 12. Из них первым был Сантьяго-дель-Эстеро в 1553 году, за ним последовали Тукуман (1565), Кордова (1573), Сальта (1582), Ла-Риоха (1591) и Жужуй (1593). Продвигающиеся из Чили основали поселения в районе Куйо: Мендоса (1561), Сан-Хуан (1562) и Сан-Луис (1594).
Список заканчивается тремя городами, которые конкистадоры основали в Литорали [6], войдя через Атлантику. Первое плавание по реке Рио-де-ла-Плата [7] — названной так из-за легендарных богатств, к которым она, как считалось (но не подтвердилось), вела‚ состоялось в 1516 году. Первая попытка основать поселение была предпринята в 1527 году: в современной провинции Санта-Фе конкистадоры основали форт, который просуществовал всего три года. В 1536 году с более крупной экспедицией прибыл Педро де Мендоса и преуспел в основании Нуэстра-Сеньора-дель-Буэн-Айре (будущий Буэнос-Айрес), но через пять лет поселенцы были вынуждены покинуть его из-за голода и нападений коренных народов. Из этих первоначальных попыток испанцам удалось удержать только форт в Асунсьоне (1537), ныне столице Парагвая, который в течение многих лет существовал в изоляции. Оттуда исследователи сплавлялись по рекам под командованием Хуана де Гарая и в 1573 году основали Санта-Фе, а затем в 1580-м второй раз — Буэнос-Айрес [8]. В 1588 году последовал Корриентес.
Хотя эти поселения назывались «городами», изначально они были довольно нестабильными деревушками из самана [9], иногда с двумя-тремя десятками жителей. Сообщение между ними оставалось сложной задачей, жизнь была очень тяжелой. Довольно долго существовала реальная вероятность опустошительных нападений со стороны индейцев. На протяжении всего XVI века присутствие испанцев было минимальным: к 1570 году на всей территории современной Аргентины их было около 350 человек. К концу того же века во всем северо-западном регионе насчитывалось всего 250 европейцев, из них примерно 150 получили от короля право собирать дань с 270 000 коренных жителей [10].
Со временем города постепенно стали резиденциями гражданских, военных и религиозных властей, а также торговцев, которые координировали поток экономической деятельности. Города были центром письменной культуры и гораздо позже — печатного слова (печатных станков не было до XVIII века): островки цивилизации среди сельской местности, населенные группами дописьменных народов с очень разными обычаями. Таким образом, на территории современной Аргентины возникли городские пространства, совершенно отличные от городов Европы и других стран. Они вырастали не из культурного, политического или экономического развития народа, а из колониальных форпостов, опорных пунктов иностранного господства и бастионов, откуда можно было насаждать классовое, этническое и культурное превосходство и управлять землями, которые захватили испанцы.
Колониальное правление было, прежде всего, суровым средством извлечения дани у местных жителей и ресурсов из земли. В Америке построили новый тип общества, который организовал работу и социальные классы в соответствии с фундаментальным разделением людей на победителей и побежденных. Сила завоевания послужила основой для юридического неравенства, которое оправдывалось этническими аргументами. Для простоты людей делили на две большие группы. С этих пор все коренное население, независимо от того, были ли они керанди, лулес или гуарани, и независимо от того, сопротивлялись они колонизации или нет, превратились в «индейцев» (согласно вводящему в заблуждение названию, которое Колумб дал им, считая, что достиг Индии). Их считали низшим слоем населения и приравнивали к детям, они и их потомки стали вассалами короля, который отдал их в составе «энкомьенд» [11] завоевателям: конкистадоры стали контролировать их и их работу. И монархия, и энкомендеро — конкистадор, обладавший энкомьендой‚ — конечно, претендовали на право получать от них дань.
Эти связи также привели к уравниванию среди испанцев, независимо от их различий при рождении. На Пиренейском полуострове вассалы, известные как pecheros (простолюдины), были обязаны платить дань. Напротив, идальго (от hijos-dealgo — «сыновья кого-то», то есть дворяне) были освобождены от уплаты. В этом состояло фундаментальное различие между классами: те, кто был наверху, не платили; те, кто был внизу, платили. Но в Америке испанцы, даже те, кому не посчастливилось родиться дворянами, были освобождены от уплаты дани просто потому, что они не были индейцами. Те, кто прибыл на новый континент, даже если они были бедными солдатами, моряками или ремесленниками, считали, что имеют право на особое отношение. Они отказывались выполнять определенные виды ручного труда, которые теперь считались «индейской работой», и стремились, чтобы местные жители их обслуживали. Поскольку в этом регионе жило так мало испанцев, между ними не должно было быть юридических различий, которые бы бросались в глаза. Из-за этой же демографической особенности им требовалось сотрудничество касиков, которые были освобождены от уплаты дани, получили почетный титул «дон» и, если еще не имели этой привилегии, стали наследственными вождями.
Немногим конкистадорам удалось разбогатеть на сравнительно бедной аргентинской территории. Не удалось им подняться по социальной лестнице: на всей территории, занятой Аргентиной, корона предоставила только одно дворянское поместье — маркизат Тохо [12], охватывающий часть Жужуя и Сальты, а также земли, которые сегодня принадлежат Чили и Боливии.
Каждый конкистадор стремился получить от короля индейцев в энкомьенду вместе с владением городскими или сельскими землями. Энкомьенда состояла из права взимать с индейцев дань, которая изначально в основном принимала форму труда (личной службы). Взамен энкомендеро должен был защищать владения короля, при необходимости с помощью военной силы, и обращать индейцев в католическую веру. Энкомьенды не предоставлялись в собственность: они были концессиями, хотя в некоторых областях они часто переходили наследникам. Их можно было отнять и передать кому-нибудь другому.
Режим энкомьенды был жестоким, особенно в первые годы. Например, проходя через Тукуман и Куйо по пути в Чили, конкистадор Франсиско де Вильягра захватил около шестисот местных жителей и перевез их в цепях, чтобы использовать в качестве носильщиков и слуг. Многие умерли по дороге. Иногда перед экспедициями индейцев делили гипотетически, не зная заранее, что конкистадоры найдут. В Парагвае, Кордове и Сантьяго-дель-Эстеро энкомьенда означала немедленный доступ к рабочей силе сотен или даже тысяч индейцев. Но в других регионах, таких как Санта-Фе, она не привела к немедленному контролю, и энкомендеро пришлось завоевывать разрозненное и не желающее подчиняться население.
На практике энкомьенда была сродни прямому рабству, особенно в первое время. Энкомендеро заставлял индейцев работать на его землях или в поместьях в качестве домашней прислуги или на текстильных фабриках. Он также мог сдавать их в аренду или отправлять на рудники Потоси и другие испанские предприятия в Чили и других местах.
Существовало два типа энкомьенд. Те, которые включали устоявшиеся андские общины, переосмыслили инкский институт миты (первоначально форма трудовой дани), требуя от членов общины, митайо, выполнять задачи, поставленные энкомендеро. Другой тип энкомьенд состоял из переселенных людей или семей, янакона [13]. Они не образовывали общины, а жили и работали постоянно в качестве личных слуг на земельных участках, которые энкомендеро получил или завоевал.
Первоначально не существовало никаких правил относительно того, сколько дани собирать или в какой форме. Также не было ясно, должны ли участвовать женщины и дети. Количество митайо, которых община должна отправить, и продолжительность их службы были предметом переговоров, которые зависели от власти или способностей касиков и энкомендеро или их управляющих. Чрезмерная эксплуатация была нормой. На территории Аргентины наиболее распространенной формой энкомьенды была личная служба, даже после того, как корона указала, что дань следует собирать только в денежной форме.
Испанцы, которым не предоставили энкомьенду, также сумели найти способ заставить индейцев заниматься чернорабочим трудом, причем не только арендуя их у энкомендеро. Долго время они организовывали то, что называлось корерия [14] или малока [15]. Это быстрые вторжения на территорию коренных народов для захвата индейцев, которые затем становились янакона или включались в энкомьенды, хотя изначально их просто порабощали. Даже в середине XVIII века колонисты в Тукумане все еще проводили подобную охоту на людей, чтобы поработить коренные народы Чако. Власти также «по заказу» предоставляли индейцев торговцам, которые не были энкомьендеро, для помощи в различных делах, в частности транспортировке. Их же использовали при строительстве общественных сооружений.
Помимо горнодобывающей промышленности, сама земля была ценным ресурсом. Поскольку с юридической точки зрения корона считала все завоеванные территории своими, король мог предоставить доступ к собственности только в качестве благосклонности или концессии. Первоначально концессии были бесплатными (или, точнее, предоставлялись в обмен на услуги), но вскоре их начали продавать на аукционах. Теоретически земли, принадлежащие коренным общинам, должны были оставаться в их руках, чтобы они могли сохранять самодостаточность и платить дань, но земли часто узурпировались.
Завоевание также установило для мужчин систему привилегий, превосходящих европейские. Коренные общества были патриархальными и до прибытия испанцев. Но значение и организация патриархата могли сильно различаться. Мужчины были главными, но женщины иногда занимали влиятельные должности, особенно в области ритуалов и религии. Задокументированы исключительные случаи, когда женщины становились касиками или командовали мужчинами на войне.
Будучи преимущественно мужским предприятием, колонизация основывалась не только на этнических и классовых, но и на гендерных различиях. Привилегия проявлялась в том, что мужчины контролировали сексуальную и трудовую жизнь женщин из коренных народов, а также деторождение. Хотя в коллективной памяти сохранилась только «драма белых пленниц» [16], испанские малока часто похищали индианок. Почти полное отсутствие европеек в первые десятилетия завоевания означало, что для своего удовлетворения конкистадоры использовали коренных женщин. Такое присвоение и сексуальное обладание принимало различные формы: от похищения и изнасилования до принудительного случайного секса, длительного сожительства и в некоторых случаях законного брака. Женщины составляли часть колониальной добычи.
Торговля и контроль над женщинами также имели решающее значение в отношениях между конкистадорами и коренными народами. Союз с мужчинами гуарани, который позволил испанцам выжить в Асунсьоне, скрепил обмен подарками — европейскими украшениями и утварью для местных молодых женщин [17]. Некоторые испанцы собирали гаремы, в которых было до 60 женщин, и даже десяток не был редкостью (что считалось немыслимым в Европе). Женщин не только использовали для сексуального удовлетворения, но и воспринимали как источник богатств — благодаря тому, что они были заняты в сельском хозяйстве и текстильной промышленности, — и власти, потому что через них заключались союзы с их родственниками.
Репродуктивный контроль имел решающее значение: как только стало ясно, что жесткое разделение между испанцами и индейцами невозможно, многочисленные метисы, рожденные местными женщинами, обеспечили завоевателей критической массой сторонников. Эти «парни земли», как их называли, были незаменимы при основании первых городов. Литораль заселяли почти исключительно метисы. Из 76 первоначальных поселенцев Санта-Фе только семь были испанцами, а из 70, которые заново основали Буэнос-Айрес, по крайней мере 50 были метисами из Парагвая.
Контроль над женщинами также был ключевым фактором в системе энкомьенд. В своих общинах женщины из числа коренного населения часто являлись рабочей силой, которую митайо уже не могли предоставить. Когда местных мужчин отправляли на рудники или заставляли служить вдали от общины, оставшиеся влиятельные мужчины — энкомендеро, касики, метисы, чиновники — использовали «избыток» женщин различными способами, в том числе и для секса. Это укрепляло их власть и союзы. Напротив, подступиться к белым женщинам было практически невозможно. Среди мужчин определенного социального статуса девственность девушек брачного возраста была обязательным условием. Брак нельзя было расторгнуть, а муж имел полную власть над общим имуществом и детьми. Прелюбодеяние, совершенное женщинами, строго каралось законом (тогда как на прелюбодеяние мужчин обычно закрывали глаза).
Организация колонии, таким образом, привела к перестройке отношений между людьми на разных уровнях. Классовое неравенство, укорененное в этнических разделениях, слилось с гендерным неравенством таким образом, что поставило коренных женщин в особенно тяжелое угнетенное положение. После этого метисация (mestizaje), или смешение рас, стала свидетельством победы испанцев — и не только потому, что способствовала разрушению сплоченности коренных общин. Сами тела метисов служили очевидным результатом успеха конкистадоров, свидетельством обладания женщинами.
Хотя испанцев было немного, им удалось установить доминирование над местным населением благодаря способности заключать союзы с определенными народами, которые поддерживали их в военных предприятиях. Это также позволило выстоять первым городам: конкистадоры укрепились в Асунсьоне, потому что их присутствие приносило пользу местным гуарани-кариос — испанцы помогали им сражаться с традиционными врагами, гуайкуру из Чако. В Сантьяго-дель-Эстеро также имелись союзники — хурие.
Разница в вооружении была существенной: испанцы привезли с собой арбалеты, огнестрельное оружие, хорошие мечи, щиты, доспехи. Их сопровождали свирепые мастифы и лошади. У коренных жителей были только копья, боласы [18], луки и стрелы, рогатки и камни. Тем не менее сопротивление было ожесточенным. Некоторые из первых исследователей аргентинской земли погибли от рук местных жителей, например Диего де Рохас, Хуан Диас де Солис и Хуан де Гарай. В ряде случаев союз с испанцами устанавливали только после того, как первоначальное сопротивление терпело неудачу. Так было с кариос в Асунсьоне, которые, впрочем, с 1555 года возобновили свою борьбу, как только поняли, что «союзники» разделили их на энкомьенды. Поднимались и другие восстания, включая крупный мятеж в 1575–1579 годах, который был жестоко подавлен.
В других областях местное сопротивление оставалось непоколебимым, как в долинах народа кальчаки [19], где шли масштабные восстания. Там также стало очевидно, что коренные народы могут создавать военные союзы против захватчиков. Касик Хуан Кальчаки возглавил первую коалицию в 1560 году: союзные силы омагуаков, лулесов, оклоясов и чича разрушили Каньете, Кордову-дель-Кальчаки и Лондрес (вскоре подобная судьба постигла и другие города).
Еще более масштабную коалицию организовал в 1578 году Вильтипоко, касик омагуака. Ему удалось объединить почти все горные народы северо-запада, включая закаленных в боях авасов Чако. Вместе они собрали около 10 000 воинов, готовых совершать внезапные нападения на главные города, которые наверняка были бы разрушены, если бы не предательство со стороны индейских союзников конкистадоров. Испанцы поймали Вильтипоко и подавили восстание.
Народы в других областях также сопротивлялись. Их успеху мешали раздробленность и соперничество между касиками, а также ограниченная способность производить достаточный экономический излишек для поддержания длительных военных усилий. Испанцы использовали эту слабость, нанося молниеносные атаки на лошадях, уничтожая посевы и оставляя непокорное население на грани голода.
Сопротивление означало, что испанское завоевание было неравномерным. Долины народа кальчаки оставались непобедимыми на протяжении всего XVI века. Некоторые общины вдоль реки Уругвай сохраняли свою независимость до середины XVIII века. Патагония, Пампасы и Чако оставались автономными в течение всего колониального периода.
Завоевание Америки вызвало одну из величайших демографических катастроф в истории. Ничто не уберегло территорию, которая сейчас является Аргентиной, от ее худших последствий. Сочетание различных факторов привело к резкому сокращению численности населения. Началось все с истребления тех, кто сопротивлялся конкистадорам вскоре после их прибытия. Тех, кто пытался избежать порабощения в последующие годы, также убили. Кроме того, появление болезней, неизвестных в Новом Свете, таких как оспа и корь, опустошило целые общины.
Чрезмерная эксплуатация привела к общему росту смертности и, вероятно, к снижению рождаемости. Свою роль в этом сыграло также разрушение общинного производства из-за лишения земли или использования рабочей силы в других целях. Некоторые бежали, чтобы избежать этой участи. Присвоение женщин испанцами и метисация также внесли свой вклад.
Катастрофу невозможно оценить количественно, но имеющиеся у нас цифры указывают на резкое сокращение населения. По оценкам специалистов, на момент вторжения гуарани было около полумиллиона. После 50 лет контактов с европейцами осталась только треть или, возможно, четверть от этого числа. В регионе Тукуман сокращение, по-видимому, было более серьезным. Из полумиллиона жителей в начале завоевания спустя столетие осталось только 15 %.
Данные об индейцах, работающих в энкомьендах, столь же показательны. В Сантьяго-дель-Эстеро в 1553 году в энкомьендах содержалось более 80 000 человек, 30 лет спустя — только 18 000. В течение XVII века спад продолжался. В регионе Тукуман в 1596 году насчитывалось 56 500 коренных жителей, плативших дань. К 1607 году это число сократилось до 16 200, а в начале следующего столетия их осталось едва ли 2000.
Первые исследователи часто сами выполняли роль гражданских властей в городах, которые основали. После первоначального разграбления постепенно развивался колониальный порядок с законами и институтами, контролируемыми испанской монархией, хотя решения оставались за местными властями. Это было не государство как таковое, а скорее сеть соперничающих друг с другом гражданских и религиозных властей с пересекающимися юрисдикциями.
Территория, которую сейчас занимает Аргентина, изначально входила в Вице-королевство Перу, колониальный административный округ, который охватывал большую часть Южной Америки, находившейся под властью испанцев. Как представитель короля, вице-король обладал широкими исполнительными, законодательными и судебными полномочиями. Король также назначал губернаторов важнейших административных подразделений. В определенные периоды эти должности можно было купить, что приводило к вопиющим злоупотреблениям, чтобы отбить инвестиции, а также к нескольким скандальным увольнениям. Другие должностные лица — главные магистраты, лейтенанты, капитаны и верховные судьи — принимали решения в округах поменьше.
Кроме того, было создано несколько королевских советов (Reales Audiencias) в качестве апелляционных судов. Первоначально территория Аргентины подчинялась Аудиенсии Чаркаса (современный Сукре), за исключением городов в Куйо, которые подчинялись Королевской аудиенсии Чили. В каждом городе был свой кабильдо (муниципальный совет), который отвечал за местные дела, включая дела прилегающих сельских районов. Членов кабильо избирали весиньо [20] или мужчины, которых считали «уважаемыми» членами общества с точки зрения класса и расы. Основная функция колониального административного аппарата — управлять механизмом извлечения прибыли из земли и труда коренных народов. Следить за тем, чтобы торговля шла бесперебойно, собирать налоги, бороться с контрабандой, сдерживать восстания и нападения коренных народов на города, защищать товары при транспортировке, охранять свои владения от европейских соперников — все эти задачи требовали административного аппарата.
Прежде всего, было важно обеспечить поток металлов из Потоси и других рудников на Пиренейский полуостров. Для этого корона организовала торговую монополию под контролем чиновников, «систему флота и галеона» [21]. В теории все довольно просто: лишь несколько портов на Пиренейском полуострове имели право торговать с вице-королевством Перу (и еще несколькими портами в Америке). Вице-королевству было строго запрещено торговать с другими испанскими территориями. Торговцам в Лиме предоставили местную монополию на все, что поступало из Европы. Товар отправлялся туда, а затем агенты распределяли и продавали его в различных общинах. Система требовала, чтобы как можно больше золота и серебра накапливалось в Лиме, а затем отправлялось на Пиренейский полуостров.
Если в теории это было просто, то на практике — чрезвычайно сложно. Товары, прибывающие в Лиму, и металлы, отправляемые оттуда, перевозились вдоль Тихоокеанского побережья на судах, которые соединяли Перу с Панамой. После прибытия на Панамский перешеек товары приходилось перевозить по суше от одного океана к другому. После прибытия на Атлантическое побережье их загружали на другие корабли, которые отправлялись в Старый Свет большими группами‚ чтобы защищаться от нападений пиратов. Длительное и дорогостоящее путешествие и многочисленные агенты и посредники делали эту схему невероятно дорогой. С точки зрения покупательной способности металлы из Америки теряли большую часть своей стоимости.
Поэтому обход этой монополии путем контрабанды был непреодолимым искушением для торговцев в Америке (за исключением торговцев из Лимы, конечно) и всячески поощрялся в конкурирующих странах, которые не хотели, чтобы их исключили из прибыльного дела.
Имея прямой доступ к Атлантике, портовый город Буэнос-Айрес оказался идеальным местом для нелегальной торговли, которая долгое время была его основной деятельностью. Суда самого разного происхождения выгружали товары и порабощенных людей, которых затем торговцы в Буэнос-Айресе продавали по всему континенту. В качестве оплаты иностранные торговцы получали драгоценные металлы и товары, которые они перевозили обратно в Европу.
Корона колебалась между тем, чтобы подавить контрабанду и проигнорировать ее, ведь только так можно было финансировать и поддерживать Буэнос-Айрес — город, который был нужен Испании в качестве оплота борьбы против экспансии португальцев и других соперников. Чтобы извлечь выгоду и установить ограничения на нелегальную торговлю, в 1622 году в Кордове была создана внутренняя таможня (которую тем не менее некоторые контрабандисты обходили). Кроме того, на торговлю рядом товаров выдавались временные разрешения, чтобы Буэнос-Айрес мог торговать некоторыми товарами на временной основе. Ни одна из этих мер не смогла снизить растущий уровень контрабанды в Буэнос-Айресе, постепенно ставший центром международной торговли.
Церковь внесла свой вклад в колониальное предприятие. Фактически гражданская и религиозная власть пересекались и на самом Пиренейском полуострове, где те, кто находился у власти, называли себя «католическими монархами».
Императив «евангелизации неверных» и спасения их душ обеспечивал идеологическую легитимность для завоевания коренного населения. Крест и меч шли бок о бок. Но духовенство также напрямую вмешивалось в контроль и усмирение индейцев. В соответствии с политикой короны по объединению местных жителей в поселения, известные как «редукции», религиозные ордены контролировали самые значительные из них. В течение первых десятилетий завоевания в Америке было очень мало священников. Только к концу XVI века светское духовенство и ордены францисканцев, иезуитов, мерседарианцев и доминиканцев обосновались на территории современной Аргентины. С тех пор Церковь играла центральную роль в новом порядке, хотя монархия оставила за собой право назначать епископов в Америке. Это добавило согласованности усилиям захватчиков, но не предотвратило разногласий и конфликтов.
Священники сыграли важную роль в аккультурации [22] коренных народов. Индейцы говорили на десятках разных языков и имели различные мировоззрения, хотя, как правило, все они не были знакомы с европейским чувством ответственности или индивидуальной автономии (их культуры были коллективными) и не разделяли европейские моральные принципы. Конечно, ни один из коренных народов региона не понимал той одержимости, с какой европейцы блюли невинность своих молодых женщин. Женщины коренных народов могли иметь сексуальные отношения с несколькими партнерами по собственной воле или по просьбе своих отцов или мужей: предложить собственную женщину незнакомцу было обычной формой гостеприимства по отношению к нему. Союзы могли быть стабильными или исключительными в соответствии с обычаями конкретного народа. Например, мокови обычно практиковали моногамию. Напротив, среди мапуче и гуарани процветала полигамия. Хотя на эту тему нет подробных отчетов, существуют упоминания о гомосексуальности среди гуарани и двудушных мапуче [23]. Религиозные ритуалы коренных народов иногда…
