ГЛАВА I
Домби и сын

Домби сидел в углу затемненной шторами комнаты в большом кресле подле постели, а сын, тепло закутанный, лежал в плетеной корзинке, осторожно поставленной на диванчике, подле камина, перед самым огнем, точно свеженькая булочка, которую хотели поджарить к чаю.

Домби-отцу было около сорока восьми лет; сыну — около сорока восьми минут. Домби был немножко плешив, немножко красен, и, хотя на вид статный и красивый, но слишком суровый и напыщенный, чтобы вызывать симпатию. Сын был совершенно лыс, совершенно красен, ребенок, разумеется, прелестный и милый, хотя немножко сплюснутый и с пятнами на теле.

Время и родная сестра его, забота, — эти безжалостные близнецы, без разбору опустошающие свои человеческие владения, — уже положили на челе Домби несколько роковых заметок, как на дереве, назначенном для срубки; лицо сына было исковеркано множеством небольших складок, но коварное время, тупой стороной своей истребляющей косы, готовилось выровнять и выгладить для себя это новое поле, чтобы впоследствии проводить по нему свои глубокие борозды.

Домби, торжествуя от этого долгожданного события, побрякивал золотой часовой цепочкой, висевшей из-под синего фрака, пуговицы которого при слабых бликах отдаленного огня светились фосфорическим блеском. Сын лежал в своей люльке со сморщенными, сжатыми кулачками, как будто вызывая на бой самоуправную судьбу, одарившую его неожиданным бытием.

— Дом наш снова, миссис Домби, — сказал мистер Домби, — не по имени только, а на деле будет Домби и Сын, До-мм-би и Сын!

И слова эти произвели на него самого такое смягчающее действие, что мистер Домби против обыкновения решился, хотя не без некоторого колебания, прибавить нежное словечко к имени жены: «Миссис Домби, моя… моя дорогая».

Мимолетный румянец слабого изумления пробежал по бледному лицу больной женщины, поднявшей на мужа глаза.

— Он будет назван, разумеется, Павлом, моя… миссис Домби…

Больная слабым эхом отозвалась:

— Разумеется.

Или, вернее, в знак согласия пошевелила губами и снова закрыла глаза.

— Это имя его отца, миссис Домби, и его деда. Хотел бы я, чтобы дед дожил до этого дня!

И он еще раз тем же тоном повторил:

— До-мм-би и Сын!

Эти три слова в совершенстве выражали взгляд на жизнь мистера Домби. Земля сотворена для торговых операций Домби и Сына. Солнце и луна предназначены для освещения их конторы. Морям и рекам велено носить их корабли; радуга обязана служить вестницей прекрасной погоды; звезды и планеты двигаются по своим орбитам единственно для того, чтоб содержать в исправности систему, центром которой были: Домби и Сын.

Он, как и его отец, возвысился на пути жизни и смерти от «сына» до Домби и почти двадцать лет был единственным представителем торговой фирмы. Десять лет был он женат, и его жена, как говорили, не принесла в приданое своего сердца; ее счастье, осталось в прошлом, и, выходя замуж, она надеялась успокоить растерзанную душу кротким исполнением долга. Впрочем, эта молва вряд ли достигала до ушей супруга, да если б и достигла, мистер Домби ни за что в свете не поверил бы дерзким сплетням. Домби и Сын торговали кожами, но не сердцами. Этот фантастический товар оставляли они мальчикам и девочкам, пансионам и книгам. Мистер Домби рассуждал: всякая порядочная и благоразумная женщина должна считать для себя величайшей честью брачный союз с такой особой, как он. Надежда произвести на свет нового сочлена для такого дома должна подстрекнуть честолюбие всякой женщины, даже наименее честолюбивой.

Миссис Домби, заключая брачный контракт, получала все эти выгоды и потом на деле могла с каждым днем все яснее видеть свое высокое значение в обществе. Она за его столом всегда сидела на первом месте, и ей приходилось вести себя, как приличной знатной леди. Стало быть, миссис Домби была совершенно счастлива. Иначе и быть не могло.

Была лишь одна оговорка. Да. Мистер Домби охотно соглашался, что для полноты семейного счастья требовалось еще одно весьма важное условие. Вот уже десять лет продолжалась их супружеская жизнь; но вплоть до настоящего дня, когда мистер Домби сидел подле постели в большом кресле, побрякивая тяжелой золотой цепочкой, у них не было детей.

То есть, не совсем так. Но не стоило упоминать. У них была девочка лет шести, которая теперь невидимой стояла в комнате, робко забившись в угол, откуда пристально смотрела на лицо своей матери. Но что такое девочка для Домби и Сына? Ничтожная монета в огромном капитале торгового дома, нечто вроде фальшивого мальчика, вещь, которую нельзя пустить в оборот, и больше ничего.

Однако же на этот раз чаша удовлетворения мистера Домби была так полна, что он решил удалить из нее две-три капли, чтобы вспрыснуть пыль на тропинке своей маленькой дочери.

— Подойди, Флоренса, — сказал он, — и посмотри на твоего братца, если хочешь. Не дотрагивайся до него.

Девочка быстро взглянула на синий фрак и белый тугой галстук, которые вместе с скрипучими сапогами и громко тикающими часами воплощали для нее понятие об отце, но, не сказав ни слова, не сделав никакого движения, снова вперила глаза в бледное лицо своей матери.

В эту минуту больная открыла глаза и взглянула на дочь.

Ребенок мгновенно бросился к ней и, стоя на цыпочках, чтобы лучше скрыть лицо в ее объятиях, прильнул к ней с таким отчаянным выражением любви, какого нельзя было ожидать от этого возраста.

— Ну, вот, — сказал мистер Домби, поспешно вставая с кресла, — какая глупая ребяческая выходка. Пойду лучше позову доктора Пепса, если он будет добр еще раз подняться сюда. Пойду, пойду.

Потом, остановившись на минуту у софы, он прибавил:

— Мне нет надобности просить вас, миссис…

— Блоккит, сэр, — подсказала нянька, сладенькая, улыбающаяся фигурка.

— Так мне нет надобности просить вас, миссис Блоккит, чтобы вы заботились с особенным старанием об этом юном джентльмене.

— Конечно, сэр. Я помню, когда родилась мисс Флоренса…

— Та-та-та, — сказал мистер Домби, нахмурив брови и наклоняясь над люлькой. — Мисс Флоренса — совсем другое дело: все это хорошо было, когда родилась Флоренса. Но этот молодой джентльмен призван для высокого назначения; не так ли, мой маленький товарищ?

С этими словами мистер Домби поднес к губам и поцеловал ручку маленького товарища; но потом, испугавшись по-видимому, что такой поступок несообразен с его достоинством, довольно неловко отошел.

Доктор Паркер Пепс, знаменитый придворный акушер, постоянный свидетель приращения знатных фамилий, ходил по гостиной взад и вперед, со сложенными позади руками, к невыразимому наслаждению домового врача, который в последние шесть недель протрубил уши всем своим пациентам, приятелям и знакомым, что вот того и гляди миссис Домби разрешится от бремени, и его, по поводу этого события, пригласят вместе с доктором Паркером Пепсом.

— Ну, что, сэр, — сказал Пепс звучным, басистым голосом, — поправилась ли сколько-нибудь ваша любезная леди при вашем присутствии?

— Ободрилась ли она? — прибавил домовый врач, и в то же время поклонился знаменитому акушеру, как будто хотел сказать: «извините, что я вмешиваюсь в разговор, но случай этот очень важный».

Мистер Домби смутился. Он почти вовсе не думал о больной и теперь не знал, что отвечать. Опомнившись, он проговорил, что доктор Пепс доставит ему большое удовольствие, если потрудится подняться наверх.

— Так, сказал Паркер Пепс. — Мы не можем больше от вас скрывать, что ее светлость герцогиня, — прошу извинить, я путаю имена, — я хотел сказать, что ваша любезная леди чувствует чрезмерную слабость, и во всем ее организме заметно всеобщее отсутствие эластичности, а это такой признак, которого мы не хотели бы…

— Видеть, — вставил домовый врач, почтительно наклонив голову.

— Именно так, — сказал Паркер Пепс, — этого признака мы не хотели бы видеть. По всему видно, что организм леди Кенкеби…прошу извинить: я хотел сказать, организм миссис Домби, — всегда путаю фамилии пациентов.

— Еще бы, при такой огромной практике, — бормотал домовый врач. — Мудрено не путать. Доктор Паркер Пепс, знаменитый на весь…

— Очень вам благодарен, — прервал доктор. — Совершенно так. Организм нашей пациентки выдержал потрясение, от которого, быть может, она оправится; но для этого необходимо с ее стороны большое, крепкое и…

— Могучее, — добавил домовый врач.

— Именно так, — продолжал доктор, — и могучее усилие. Мы оба теперь такого мнения, что природа должна сделать могучее усилие, и если, сверх чаяния, наша интересная пациентка, графиня Домби, — прошу извинить, — если миссис Домби не…

— Не в состоянии будет, — подсказал домовый врач.

— Именно так. Если миссис Домби не в состоянии будет сделать это усилие, то в таком случае может произойти опасный, очень опасный кризис, и последствия его будут смертельны.

Несколько секунд эскулапы не говорили ни слова, опустив глаза в землю. Потом, по немому движению доктора Пепса, они оба вошли наверх. Домовый врач почтительно отворил двери перед знаменитым собратом.

Мы будем несправедливы к мистеру Домби, если скажем, что мнение врачей не произвело на него никакого впечатления. Правда, он был вовсе не такой человек, чтобы мог когда-либо и отчего бы то ни было испытывать сильные ощущения, но, если бы жена его вдруг захворала и умерла, нет сомнения, мистер Домби был бы очень огорчен: тогда бы он почувствовал, что в его хозяйстве не достает одной из самых драгоценных вещей. Но само собой разумеется, печаль его была бы холодная, сдержанная, джентльменская.

Размышления мистера Домби были прерваны поспешными шагами и шумом платья на лестнице. Вдруг вбежала в комнату женщина, более чем солидных лет, но перетянутая в ниточку и одетая по последней моде, как молодая леди в полном расцвете юности и красоты. Лицо ее и вся фигура обличали сильное волнение…

Она стремительно бросилась к нему на шею и сказала трогательным голосом:

— Павел, милый мой Павел, ведь он настоящий Домби!

— Что ж тут мудреного? — возразил брат, — мистер Домби был братом вбежавшей леди.

— Фамильное сходство должно быть.

— Не волнуйся, Луиза.

— О, я знаю, что это глупо, — ответила Луиза, усаживаясь на стул и вынимая платок из ридикюля, — но он настоящий, вылитый Домби. В жизни я не видела такого сходства.

— А как чувствует себя Фанни? — сказал мистер Домби. — Как она?

— Ничего, милый Павел, — ответила Луиза, — решительно ничего, поверь мне, просто ничего. Небольшая усталость, конечно, но ничего такого, что я вытерпела с моими Джорджем и Фредериком. Стоит ей немножко потерпеть, вот и все. О, если бы Фанни была Домби! Но я не сомневаюсь и даже уверена, что она сделает это усилие, которого от нее требуют ведь она знает, как это необходимо. Ах, милый Павел, я вся взволнована, и дрожь проняла меня с ног до головы, это глупо, очень глупо, но что делать? Уж я так создана. Вели мне, пожалуйста, дать рюмку вина. Я думала, что с упаду на лестнице, когда бежала от Фанни и нашего крошенного певунчика.

За этими словами, вызванными живейшим воспоминанием о ребенке, кто-то слегка постучал в дверь.

— Миссис Чик! — проговорил ласковый женский голос, — как вы себя чувствуете, мой дорогой друг?

— Любезный Павел, — тихонько сказала Луиза, вставая со стула, — это мисс Токс, прекрасная девица; мне никогда бы не быть без нее здесь. Мисс Токс, рекомендую вам — брат мой, мистер Домби; Павел, милый Павел — рекомендую: моя добрая приятельница, мой лучший друг, — мисс Токс.

Отрекомендованная девица была длинная, сухощавая фигура с таким увядшим лицом, как будто щеки ее были когда-то натерты полинявшей краской, и эта краска стерлась от действия воды и солнечных лучей. Зато ее можно было назвать настоящей розой учтивости. От продолжительной привычки восхитительно вслушиваться во все, что при ней говорили, и внимательно всматриваться в лица собеседников, как будто у нее было намерение неизгладимо запечатлеть в душе их портреты, голова ее совершенно склонилась на одну сторону. Ее руки получили судорожную привычку подниматься сами собой в знак невольного восхищения, в глазах постоянно отражалось это же чувство. Голос ее был нежный и вкрадчивый; на самой переносице уселась у нее небольшая шишка, и огромный орлиный нос ее по этой причине клонился книзу.

— Уверяю вас, — сказала мисс Токс, — я всегда считала за величайшую честь быть представленной мистеру Домби; но, признаюсь, никак не думала удостоиться такой чести в эту минуту. Любезная миссис Чик… или уж позвольте назвать вас просто Луизой.

Миссис Чик крепко пожала руку мисс Токс, поставила рюмку с вином, утерла слезу и трогательным голосом произнесла:

— Благодарю, благодарю вас.

— Милая Луиза, продолжала мисс Токс. — Дорогой мой, недооцененный друг, как вы себя чувствуете?

— Теперь немного лучше, — отвечала миссис Чик, — выпейте вина, моя милая; вы почти так же взволнованы, как я вам надо подкрепиться.

Следует сказать, что, хотя брат в совершенстве понимал свою сестру, считая ее слабой и пустой женщиной, миссис Чик оказывала на него большое влияние, очень искусно подделываясь под его характер и толкуя беспрестанно о Домби и Сыне.

— Вот теперь, — сказала миссис Чик сладко улыбаясь, — я готова за все простить Фанни, за все.

После этого заявления в христианском духе на душе миссис Чик стало очень легко. Собственно говоря, ей вовсе не за что было прощать свою невестку, потому что та ни в чем перед ней не провинилась; преступление ее состояло только в том, что она осмелилась выйти замуж за ее брата, да еще разве в том, что за шесть лет перед этим бедная женщина родила девочку, вместо сына, которого от нее ожидали.

В эту минуту мистер Домби поспешно был отозван в спальню жены, и леди остались одни. Мисс Токс немедленно настроила себя на восторженный лад.

— Я знала, — заметила миссис Чик, — что брат мой вам понравится. Я говорила, что он вас удивит.

Руки и глаза мисс Токс выразили глубокое восхищение.

— А как он богат, моя милая!

— Ах! — с глубоким вздохом произнесла мисс Токс.

— Безмерно.

— Но какое у него обращение, милая Луиза! — заметила мисс Токс. — Какая осанка, какой благородный, величественный вид! Как он прямо держится! Что-то этакое, знаете, какая-то в нем сановитость, и грудь такая широкая. Настоящий финансовый герцог Йоркский, никак не менее.

— Что с тобой, милый Павел? — вскричала сестра, увидев вошедшего брата, — ты такой бледный. Что там случилось?

— С прискорбием должен сообщить, Луиза: доктора сказали, что Фанни…

— О, не верь им, милый Павел, не верь! Положись на мою опытность, мой друг, Фанни должна сделать усилие, вот и все, — продолжала сестра, снимая шляпку и хлопотливо надевая перчатки, — но к этому усилию, ее надо поощрить, побудить, и даже принудить в случае нужды. Пойдем со мной.

На этот раз мистер Домби действительно поверил своей сестре, как опытной женщине. Он молча пошел за ней в комнату больной.

Роженица лежала на постели, прижав к груди маленькую дочь. Девочка, как и прежде, плотно прильнула к матери, не поднимая головы, не отнимая щеки от ее лица. Она не обращала никакого внимания на окружающих, не говорила, не шевелилась, не плакала.

— Ей становится хуже без этой девочки, — шепнул доктор мистеру Домби. — Мы нарочно ее оставили.

Вокруг постели господствовала торжественная тишина.

Врачи смотрели на безжизненное лицо с таким состраданием и с такою безнадежностью, что миссис Чик хотела сначала оставить свое намерение. Вскоре, однако же, призвав на помощь свою храбрость и то, что называлось у нее присутствием духа, она подсела к постели и тихонько проговорила таким голосом, как будто хотела разбудить спящую:

— Фанни! Фанни!

Ни звука в ответ. Тишина нарушалась только громким тиканьем карманных часов мистера Домби и доктора Паркера Пепса.

— Фанни, дорогая! — повторила миссис Чик с принужденной веселостью, — здесь мистер Домби, он пришел навестить тебя. Не хочешь ли поговорить с ним? Надо сюда положить твоего ребенка, Фанни, твоего сына, моя милая; ты еще не видела его? А, ведь, нельзя его положить, пока ты не привстанешь. Ну, моя милая, поднатужься немножко! Ну же!

Она наклонилась ухом к постели и прислушивалась, значительно в то же время посматривая на зрителей, подняв палец вверх.

— Ну же, ну! — повторила она. — Что ты говоришь, Фанни? Я не расслышала.

Ни слова, ни звука в ответ. Часы мистера Домби и Пепса бежали взапуски.

— Что ж ты, в самом деле, милая Фанни? — говорила невестка, меняя положение и приняв серьезный тон, — я рассорюсь с тобой, если ты не встанешь. Тебе необходимо сделать усилие, быть может болезненное, мучительное усилие; знаешь, Фанни, на этом свете ничто не достается даром, и мы не должны унывать, когда так много зависит от нас. Ну же милая Фанни, попробуй, попытайся. Не то я, право, рассержусь на тебя.

Бег часов при следующей паузе дошел до свирепого неистовства: казалось, они сталкивались и колотили друг друга.

— Фанни! — продолжала Луиза, осматриваясь вокруг с возрастающим беспокойством. — По крайней мере, взгляни на меня. Открой глаза и покажи, что ты слышишь и понимаешь меня: не так ли? Ах, силы небесные, ну, что тут делать, джентльмены?

Врачи переглянулись через постель. Акушер, нагнувшись, шепнул что-то на ухо ребенку. Не поняв, девочка обратила на доктора свое совершенно бесцветное лицо и глубокие темные глаза; но не изменила своей позы.

Доктор повторил свои слова.

— Мама! — сказала девочка.

Знакомый любимый голосок пробудил луч сознания в угасающей матери. Больная открыла глаза, и легкая тень улыбки показалась на ее губах.

— Мама! — восклицал ребенок, громко рыдая. — Милая мама! О, милая мама!

Доктор тихонько отнял локоны девочки от лица и губ матери.

Увы, как спокойно они там лежали! Как мало было дыхания, чтобы пошевелить их! И бедная мать, крепко ухватившись за эту слабую ветку, отплыла в то темное, неведомое море, которое волнуется вокруг всего света.

ГЛАВА II
В которой заранее принимаются меры против случайностей, бывающих в лучших благоустроенных семействах

— Ах, как я рада, что за все простила бедную Фанни! Кто бы мог предвидеть такой случай? Уж подлинно, вдохновение на меня нашло. Что бы ни случилось, а это всегда будет для меня утешением.

Так говорила миссис Чик, вернувшись в гостиную от модисток, занятых наверху шитьем фамильного траура. Это замечание она сделала в назидание своего супруга, мистера Чика, толстого плешивого джентльмена с широким лицом, с руками, постоянно опущенными в карманы.

У мистера Чик была маленькая слабость насвистывать и напевать разные арии везде, где бы ни привелось ему быть, и теперь, в доме сетования и печали, ему трудно было удержаться от любимой привычки.

— Не суетись так, Лу, — заметил в свою очередь мистер Чик, — с тобой, пожалуй, опять сделаются спазмы! Тра-ла-ла. Ай, все забываюсь. Как подумаешь, сегодня живем, а завтра уже и нет того или другого.

Миссис Чик бросила на него упрекающий взгляд и продолжала свою назидательную речь.

— Надеюсь, — говорила она, — этот трогательный случай для всех послужит уроком, как необходимо делать усилия, когда этого от нас требуют.

В ответ мистер Чик очень некстати затянул совершенно неприличную арию: «Уж как жил, поживал сапожник»; и вдруг, остановив себя, с некоторым смущением заметил, что, конечно, наша вина, если мы не пользуемся такими несчастными случаями.

— Ты мог бы, я думаю, говорить об этом, не напевая своих гадких песен, — возразила миссис Чик, сделав своему супругу очень неприятную мину.

— Что делать, душа моя, — отвечал мистер Чик, — привычка.

— Глупость, а не привычка, мой милый. Умный человек постыдился бы так оправдываться.

— Ну, что, Луиза, каков ребенок? — спросил он, чтобы переменить разговор.

— Тут нечего и толковать, — говорила Чик, — нет бедной матери, так надо найти кормилицу.

— Ох! Ах! Тра-ла-ла. Жизнь-то наша, подумаешь. Ты уже, вероятно, нашла кормилицу, моя милая.

— Пока еще нет, — отвечала миссис Чик, — а между тем ребенок…

— А ребенок чахнет, — задумчиво добавил мистер Чик.

Миссис Чик величественно встала, подошла к окну и с большим вниманием смотрела на подъезжавший экипаж. Когда экипаж остановился у подъезда, в комнату вдруг со всех ног вбежала мисс Токс, едва переводя дух.

— Луиза, милая Луиза, — говорила она, — место еще ведь не занято?

— Как вы добры, мой бесценный друг! — отвечала миссис Чик, — нет еще, мой ангел.

— В таком случае, милая Луиза, — продолжала мисс Токс, — я надеюсь и уверена… но погодите, я тотчас приведу…

Через минуту мисс Токс снова вбежала в комнату, сопровождаемая конвоем гостей, которых она высадила из наемной кареты. Это были: полная, круглолицая, краснощекая здоровая молодая женщина с толстым ребенком на руках; за ней — молодая женщина, не так полная, но тоже краснощекая и круглолицая, как наливное яблоко; она вела двух мальчиков, очень полных и совершенно круглолицых; позади шел еще мальчик, круглолицый и очень полный. Наконец, после всех, выступал из-за двери толстый и круглолицый как яблоко мужчина с полным и совершенно круглолицым ребенком на руках; он поставил его на пол и сказал сиплым голосом: «Держись крепче за братца Джонни».

— Милая Луиза, — сказала мисс Токс, — зная ваше беспокойство и желая помочь горю, я отправилась в родильный дом и спросила, нет ли кормилицы в хороший дом. Мне сказали, что нет. После этого ответа, вы не поверите, моя милая, я пришла в совершенное отчаяние. Но к счастью, надо же так случиться: одна дама, услышав, в чем дело, сказала, что знает женщину очень хорошую во всех отношениях.

— Как вы добры, как услужливы, моя милая, — сказала Луиза.

— Погодите, погодите, — возразила мисс Токс. — Это еще не все! Когда я вошла в дом, — какая чистая комната, моя милая: вы могли бы кушать на полу! Все семейство сидело за столом; и как мне показалось, что никакая рекомендация не сравнится с тем, что я увидела, то я решилась всех их привезти с собой, чтобы лично представить вам и мистеру Домби. Вот этот джентльмен, — продолжала мисс Токс, указывая на толстого круглолицего мужчину, — отец семейства. Не угодно ли вам, сэр, подойти поближе?

Круглолицый мужчина, повинуясь приказанию, неповоротливо выступил вперед и оскалил зубы.

— А вот это его жена, — продолжала мисс Токс, обращаясь к молодой женщине с ребенком. — Как ваше здоровье, Полли?

— Очень хорошо, сударыня, благодарю вас, — отвечала женщина.

Мисс Токс говорила с ними как со старыми знакомыми, которых не видела около двух недель.

— Очень рада, очень рада, — продолжала она. — А эта другая молодая женщина — ее незамужняя сестра; она живет с ними и ходит за их детьми. Ее зовут Джемимой. Как вы поживаете, Джемима?

— Очень хорошо, сударыня, благодарю вас, — отвечала Джемима.

— Ну, очень рада, — сказала мисс Токс. — Надеюсь, и всегда будет хорошо. Пятеро детей. Младшему шесть недель. Вот этот прелестный мальчик, с волдырем на носу, старший сын.

— Отчего у него волдырь, — сказала мисс Токс, обращаясь с вопросительным взглядом к почтенному семейству.

— От утюга, — пробормотал сквозь зубы яблочный мужчина.

— Извините, сэр, — что вы сказали?

— От утюга, — повторил глава семейства.

— Ах, да, я и забыла, — продолжала мисс Токс. — Именно так, от утюга. Ребенок в отсутствие матери понюхал горячий утюг. Вы совершенно правы, сэр. Когда я была у вас, вы мне сказали также, что ваше ремесло…

— Кочегар, сударыня.

— Да, кочегар, — повторила мисс Токс.

— Кочегар, сударыня, на паровой машине.

Между тем, миссис Чик подробно расспрашивала жену кочегара о детях, о домашнем житье-бытье, о брачном свидетельстве и так далее. Когда молодая женщина с честью выдержала этот экзамен, миссис Чик отправилась с донесением в комнату брата, взяв с собой двух особенно полных краснощеких мальчиков как блистательное дополнение к своей рекомендации.

Мистер Домби после смерти жены безвыходно оставался в своей комнате, погруженный в глубокие размышления относительно младенчества, юности, воспитания и будущей судьбы своего сына. Тяжелое и холодное бремя лежало на его холодной думе, но его почти сердитая печаль касалась больше лишений сына, а не собственной потери. Какая опасность, какие огорчения ожидают ребенка при самом вступлении в свет! Жизнь только что начинается — и вот нужно разыскивать чужую, постороннюю женщину, от которой будут зависеть первые впечатления, первое развитие ребенка; какое унижение для Домби и Сына! Мысль, что наемная женщина должна будет на время выполнять все обязанности матери, была так противна для гордой и ревнивой души его, что он чувствовал тайное удовольствие всякий раз, когда отказывал кандидаткам, которых ему представляли. Но пришло, наконец, время, когда нужно было прекратить борьбу между этими двумя чувствами.

— Дети, видимо, здоровы, — сказал Домби, — но, когда я подумаю, что со временем они некоторым образом сделаются родней моего Павла… Отведи их, Луиза. Пусть войдет женщина со своим мужем.

Через минуту неуклюжая чета остановилась перед очами мистера Домби.

— Я понимаю, — сказал он, поворачиваясь в кресле, как заведенная безжизненная машина, а не как существо из плоти и крови. — Вы бедны, и вы желаете заработать деньги через воспитание моего сына, который так рано понес ничем незаменимую потерю. Я, с своей стороны, не прочь помочь вам. Судя по всему, вы подходите для моего сына. Но прежде, чем вы войдете в мой дом, я должен обсудить с вами два-три условия. Как ваша фамилия?

— Тудль, — отвечала молодая женщина.

— Все время, которое вы пробудете у меня, — продолжал мистер Домби, — вы должны прозываться «Ричардс»; это обыкновенная и очень приличная фамилия. Принимаете ли вы это условие? Посоветуйтесь с мужем.

Но почтенный супруг только скалил зубы и беспрестанно подносил ко рту правую руку, отчего ладонь была у него мокрая.

Миссис Тудль толкнула его два или три раза; но так как это его нисколько не образумило, она учтиво поклонилась и сказала, что вероятно ей дадут особую плату, если она переменит свою фамилию.

— Само собой разумеется, — отвечал мистер Домби. — Но об этом речь впереди. Теперь вот еще условие: я желаю, Ричардс, чтобы вы как можно реже виделись со своим семейством. И затем, когда услуги ваши сделаются бесполезными и денежные счета будут между нами кончены, я хочу, чтобы с того времени прекратились все сношения между нами. Понимаете ли, вы меня?

Миссис Тудль, по-видимому, не совсем усвоила смысл этого условия, а супруг ее по-прежнему скалил зубы, не вникая в разговор.

— У вас есть свои дети, — продолжал мистер Домби. — В нашу торговую сделку отнюдь не входит, что вы обязаны полюбить моего сына, или чтобы мой сын полюбил вас. Я не ожидаю и вовсе не желаю чего-нибудь в этом роде. Совсем наоборот. Как скоро вы завершите свою работу это будет значить, что сделка наша окончена, условия выполнены, и вы не должны больше знать моего дома. Ребенок забудет вас, и вы должны забыть моего сына.

Яркий румянец покрыл и без того красные щеки миссис Тудль.

Она потупила глаза и отвечала:

— Сэр, я знаю свое место.

— Надеюсь, Ричардс, — проговорил мистер Домби, — и не сомневаюсь, что вы отлично понимаете свою роль. Дело простое и очевидное. Любезная Луиза, уговорись с Ричардс насчет жалованья; она может получить деньги, когда ей угодно.

Заперев комнату, мистер Домби начал ходить взад и вперед, погруженный в горькое раздумье. Несмотря на непоколебимое достоинство и уменье владеть собой, слезы невольно текли из его глаз, и он повторял: «Бедное, бедное дитя».

Довольно характерны для гордости нашего героя были его жалобы. «Итак, говорил он, — я принужден вверить своего сына жене грубого рабочего, в двери которого, однако, смерть ни разу не постучалась и за столом, которого ежедневно обедают четверо сыновей. Но не о себе говорю я; что будет с тобой, бедный ребенок?»

Между тем, условия между миссис Чик и Ричардс при содействии мисс Токс были заключены, и Ричардс с большими церемониями, как будто давали ей орден, получила маленького Домби, передав в то же время, после многих слез и поцелуев, своего ребенка Джемиме.

ГЛАВА III
Где мистер Домби, как человек и отец, показан во главе домашнего департамента

Кормилицу Ричардс заключили наверху в качестве почетной пленницы. Заря новой ее жизни расцветала холодно и угрюмо. Огромный дом мистера Домби стоял на тенистой стороне высокой темной и модной улицы между Портлэндской площадью и Браэнстонским сквером. Это был угловой дом, занятый внизу погребами с железными решетками и кривыми дверями, искоса выглядывающими на мусорные ямы, печальный дом, содержащий целый ряд парадных комнат, обращенных на двор, где торчали два тощих дерева с почерневшими стволами и закоптелыми листьями.

Огромен и пуст был дом снаружи и внутри. Тотчас же после похорон мистер Домби приказал накрыть чехлами всю мебель, быть может для того, чтобы сберечь ее для сына, — и вид комнат изменился. Среди уединенных зал и гостиных явились таинственные фигуры из стульев и столов, собранных в кучу и нахлобученных большими саванами. Каждая люстра, обернутая в голландское полотно, казалась чудовищной слезой, висевшей из потолочного глаза. Из каждого камина несло сыростью и затхлым воздухом, как из могильного склепа. Умершая и похороненная леди смотрела из картинной рамы, точно привидение в белом саване.

Комнаты, назначенные мистером Домби для собственного использования, состояли из кабинета, библиотеки и столовой, в которую была превращена маленькая стеклянная горница, обращенная окнами к сухопарым деревьям. Поутру, когда мистер Домби изволил кушать свой обыкновенный завтрак, и вечером, когда он возвращался домой к обеду, мадам Ричардс должна была, по звону колокольчика, являться в стеклянную комнату и расхаживать взад и вперед со своим маленьким питомцем. Бросая по временам украдкой беглые взоры на мистера Домби, который сидел в далеком углублении и безмолвно посматривал на ребенка из-за темной тяжелой мебели, кормилица решила, что хозяин ее очень похож на арестанта в тюремном замке, или на странное привидение, лишенное способности говорить и понимать язык живых людей.

Уже несколько недель кормилица вела такую жизнь и носила маленького Павла. По временам выходила она со двора, но отнюдь не одна: по обыкновению, в хорошую погоду заходила за ней миссис Чик в сопровождении мисс Токс; они приглашали ее с ребенком освежиться чистым воздухом, или, другими словами, церемонно ходить по мостовой взад и вперед наподобие погребального конвоя. Раз, когда после одной из таких процессий Ричардс возвратилась к себе наверх и села с ребенком подле окна, дверь в ее комнату потихоньку отворилась, и на пороге остановилась черноглазая маленькая девочка.

«Это, вероятно, мисс Флоренса воротилась от своей тетки», — подумала Ричардс, еще не видевшая хозяйской дочери. — Что вам угодно, мисс?

— Это мой брат? — спросила девочка, указывая на ребенка.

— Да, моя красавица, — отвечала Ричардс, — подойдите, поцелуйте его.

Но девочка, не двигаясь с места, задумчиво посмотрела на лицо кормилицы и сказала:

— Что вы сделали с моей мамой?

— Господи, помилуй, — вскричала Ричардс, — какой печальный вопрос! Что сделала? Ничего, мисс.

— Что они сделали с моей мамой? — повторила Флоренса.

— В жизни не видела такой жалости! — проговорила Ричардс. — Подойдите поближе, моя милая; не бойтесь меня.

— Я не боюсь вас! — отвечала девочка, входя в комнату, — но мне надо знать: что сделали с моей мамой?

— Голубушка, — сказала Ричардс, — это черное платьице вы носите в воспоминание о своей маменьке.

— Я помню свою маменьку во всяком платье, — проговорил ребенок со слезами на глазах и припал на грудь растроганной кормилицы.

— Эй? мисс Флой? Куда вы затесались? Разве не знаете, как папа будет сердиться? — раздался у дверей пронзительный голос, и вслед за тем вошла низенькая, смуглая, курносая девочка лет четырнадцати, с выразительными черными глазами, сверкавшими как бусы. — Ведь вам запрещено сюда таскаться. Зачем вы мешаете кормилице?

— Она нисколько не беспокоит меня, — отвечала изумленная Полли, — я очень люблю детей.

— Не в том дело, не в том дело, миссис Ричардс, — возразила черноглазая девчонка с таким колким видом, будто хотела проглотить свою жертву, — прошу извинить, миссис Ричардс, я, вот, видите ли, миссис Ричардс, очень люблю бисквиты, да, ведь, мне не подают их к чаю.

— Не в этом дело, — сказала в свою очередь Полли.

— А в чем же, по-вашему, любезная моя миссис Ричардс? Не худо бы вам зарубить себе хорошенько на носу, что вы ходите за мистером Павлом, а мисс Флой под моим надзором.

— К чему же нам ссориться? — возразила Полли.

— Не к чему, совершенно не к чему, несравненная моя миссис Ричардс, — скороговоркой отвечала Забияка, — я вовсе не желаю ссориться; мисс Флой у меня всегда, мистер Павел у вас на время.

Забияка выражалась сжато и сильно, употребляя, по-видимому, только запятые, и выстреливая, не переводя духу, все, что вертелось у нее на языке.

— Мисс Флоренса только что вернулась домой, не правда ли? — спросила кормилица. — Ну, да, миссис Ричардс, она только что вернулась домой, а вы, мисс Флой, не успели повернуться, и уже нашли время испачкать дорогое траурное платье, которое миссис Ричардс носит по вашей матери.

С этими словами Забияка, которой настоящее имя было Сусанна Ниппер, оторвала девочку от кормилицы с таким сильным и крутым порывом, будто вырывала зуб. Но все это, казалось, делала она не столько по злости, сколько от усердного желания выполнить свою обязанность надзирательницы.

— Теперь, когда мисс Флоренса возвратилась домой, — сказала Полли, кивая с одобрительной улыбкой девочке, — она будет совершенно счастлива и увидит нынче своего милого папеньку.

— Что-о-о, что вы сказали, миссис Ричардс? — закричала насмешливо Сусанна Ниппер, — она увидит милого папеньку, вот новости. Хотела бы я посмотреть, как она его увидит.

— Почему же нет? — спросила Полли.

— Да потому… ах, какая вы странная, миссис Ричардс. У папеньки ее теперь есть кого видеть, да и прежде мисс Флой не была его любимицей, такие Ричардс, девочки в этом доме ничего не значат, ровно ничего.

Ребенок быстро взглянул на собеседниц, как будто понимал и чувствовал этот разговор.

— Вы удивляете меня, — сказала Полли, — неужели мистер Домби не видел ее с тех пор?

-Не видел, не видел, прервала Сусанна Ниппер. — Да и прежде того он не видел ее месяцев пять-шесть, и, если бы перед тем он встретился с ней на улице, он не узнал бы в ней мисс Флой, да и что тут толковать; встреть ее хоть завтра, право, не узнает, что это его дочь. Так-то, миссис Ричардс. Ну, а что касается меня, — продолжала Забияка, — бьюсь об заклад, мистер Домби вовсе не знает, что живет на свете Сусанна Ниппер.

— Бедненькая, — сказала Ричардс, думая о маленькой Флоренс.

— Так-то, любезная моя Ричардс, — продолжала Сусанна Ниппер, — наш хозяин настоящий великий могол, который живет от нас за сто миль. Ну, прощайте, Ричардс, а вы, мисс Флой, идите-ка со мной, да смотрите, вперед ведите себя хорошенько, не так, как невоспитанная, глупая девчонка, что всем вешается на шею.

Но, несмотря на строгий выговор, несмотря даже на опасность вывихнуть правое плечо, если Сусанна Ниппер по-прежнему рванет ее за руку, маленькая Флоренса отбежала от своей надзирательницы и нежно поцеловала кормилицу.

— Прощайте, — говорила девочка, — прощайте, моя добрая. Скоро я опять к вам приду, а не то приходите ко мне, Сусанна нам позволит видеться. Не правда ли, Сусанна? Забияка в сущности была довольно добрая девушка; только она принадлежала к разряду тех воспитателей, которые думают, что надо толкать и трясти детей, как звонкую монету, чтобы они сохранили свой блеск. Когда Флоренса обратилась к ней с умоляющим и кротким видом, она сложила свои коротенькие руки, покачала головой, и большие открытые черные глаза ее приняли ласковое выражение.

— Напрасно вы об этом просите, мисс Флой. Отказать вам, вы знаете, я не могу, вот мы посмотрим с кормилицей, что можно сделать.

Полли добродушно кивнула в знак согласия.

— В этом доме веселье никогда не ночевало, — продолжала Забияка, — и нам было бы глупо с своей стороны дичиться друг друга и увеличивать скуку. И выходит, что мы должны жить по-приятельски, миссис Ричардс — заключила Сусанна Ниппер, — пока вы возитесь у нас с маленьким Павлом. Эй, мисс Флой, вы еще не закончили с вашими штучками. Ах, вы, глупое дитя! Ступайте скорее домой.

С этими словами Забияка схватила свою воспитанницу и вышла из комнаты.

На лице и во всех движениях девочки выражались столько грусти и кротости, что кормилица маленького Домби почувствовала глубокое сострадание, когда осталась одна. Полли думала о том, как бы поближе сблизиться с бойкой Сусанной. Ей хотелось видеться с маленькой Флоренс без бунта и на законном основании. Случай представился в тот же вечер.

В обыкновенное время кормилица, по звону колокольчика, явилась в стеклянную комнату и начала ходить взад и вперед с младенцем на руках, как вдруг, и величайшему ее изумлению, и страху, мистер Домби нечаянно вышел из своей засады и остановился перед ней.

— Добрый вечер, Ричардс.

И теперь это был тот же суровый, угрюмый, неподвижный джентльмен, каким она видела его в первый день. Он уставил на воспитательницу своего сына холодный и безжизненный взор, и бедная женщина, по невольному движению, потупила глаза и сделала книксен.

— Здоров ли мистер Павел, Ричардс?

— Совершенно здоров, сэр, и растет очень скоро.

— Это заметно, — сказал мистер Домби, с интересом рассматривая крошечное личико и стараясь скрыть свой интерес.

— Надеюсь, вам дают все, что нужно?

— Покорно благодарю, сэр, я очень довольна.

Но вдруг на лице ее выразилось такое тревожное колебание, что мистер Домби устремил на нее вопросительный взгляд.

— Я думаю, сэр, ребенок был бы живей и веселей, если бы вокруг него играли другие дети, — сказала Полли ободрившись.

— Когда вы пришли сюда, Ричардс, — отвечал мистер Домби, нахмурившись, — я кажется говорил вам, чтобы детей ваших не было в моем доме. Можете продолжать свою прогулку.

С этими словами мистер Домби скрылся в свою комнату, и Полли поняла, что он совершенно не понял ее намерения, и она ни за что, ни про что попала в немилость. Вечером на другой день, когда она сошла вниз, мистер Домби расхаживал по стеклянной комнате. Озадаченная этим необыкновенным видением, она остановилась у дверей и не знала, войти ли ей или вернуться к себе. Домби дал знак войти.

— Если вы точно думаете, что некоторое общество необходимо для моего сына, — сразу начал он, как будто ни минуты не прошло после ее предложения, — то где же мисс Флоренса?

— Ничего не может быть лучше, как мисс Флоренса, — с жаром отвечала Полли, — но я слышала от ее девушки, что не…

Мистер Домби позвонил и молча продолжал ходить по комнате, пока не явился слуга.

— Сказать, чтобы мисс Флоренсу пускали к Ричардс, когда она хочет, чтоб она ходила с ней гулять, и так далее. Сказать, чтобы дети были вместе, когда потребует Ричардс.

Железо было горячо, и Ричардс с усердием принялась ковать.

Смело продолжала она пользоваться добрым случаем, хотя инстинктивно и боялась мистера Домби.

— Мисс Флоренс, — сказала она, — не худо бы почаще приходить, чтобы она подружилась с братцем.

Ей показалось, что лицо мистера Домби изменилось и побледнело. Он поспешно отвернулся и как будто хотел уничтожить все свои распоряжения, да только стыд удержал его.

И она не ошиблась. Он видел в последний раз отвергнутое дитя в печальных объятиях умирающей матери, и эта сцена служила для него откровением и упреком. Как ни были его мысли заняты сыном и его блистательною будущностью, он не мог забыть этой поразительной сцены. Не мог он забыть, что здесь, в этом предсмертном прощанье матери и дочери, для него не было места. Перед его глазами были два чистых сердца в объятиях друг друга, а он стоял подле них, как простой зритель, и не мог принять участия в этом светлом проявлении беспредельной нежности.

Так как эти образы невольно пробрались в его гордую душу, прежнее его равнодушие к маленькой Флоренсе сменилось теперь каким-то странным беспокойством. Его отношение к дочери с самого ее рождения было негативным. Он не чувствовал к ней отвращения, но зато никогда и не думал о ней. Теперь он ощущал какую-то неловкость. Она возмутила его покой. Он желал бы вовсе о ней не думать, да только не знал, как. Быть может, — кто разгадает тайны человеческого сердца, — он боялся, что со временем вынужден будет ненавидеть ее.

Когда маленькая Флоренса робко вошла в стеклянную комнату, мистер Домби остановился и взглянул на дочь. Если бы посмотрел он на нее с участием отца, он прочел бы в ее глазах нерешительность, надежду и страх. Он увидел бы в них страстное желание подбежать к нему, броситься в его объятия и воскликнуть: «Отец, попытайся любить меня, у меня никого нет, кроме тебя!» и вместе с этим он прочел бы в них опасение быть оттолкнутой, страх показаться слишком смелой и оскорбить отца, умилительную потребность в одобрении и успокоении, и наконец, он увидел бы в этих ясных глазах, с каким тревожным беспокойством ее переполненное юное сердце отыскивало естественного приюта для своей нежности и печали.

Но он увидел только, как она нерешительно остановилась у дверей и взглянула на него. Больше ничего не увидел мистер Домб…