Дитя титанов

 

 

 

 

 

Миссис Монгон, мистеру Милингу и мистеру Брэннигану посвящается — спасибо, что открыли для меня эту дверь

Пролог

2000 лет назад

— Бог-вепрь проломил ворота.

Ариэль отвернулся от окна, чтобы посмотреть, слышит ли его Икарайн, но она суетилась над ребенком: взяв на руки, щекотала, стараясь рассмешить. Ариэль занервничал. Бой в самом разгаре, а он уже не знает, смогут ли они победить.

— Икарайн...

— Я слышала тебя.

Она подошла к окну. На сгибе ее мощной руки сидел малыш Малаким. Ариэль посмотрел на него, но тут же отвел взгляд.

— Значит, они здесь, — наконец сказала Икарайн. — Что ж, тем проще для нас. Нашим солдатам никуда не придется ходить, они будут убивать врагов прямо у себя на пороге.

— Хм.

Они находились в самом высоком здании Черного города, во дворце старой королевы. Их окно смотрело на западные ворота — раньше смотрело, пока бог-вепрь не сровнял их с землей. Другие окна этого зала, когда-то служившего старой королеве столовой, были обращены на четыре стороны света, и из них открывался вид на весь Черный город; Икарайн превратила прежде роскошное помещение в детскую, зал для военных советов и свою спальню. Теперь здесь повсюду валялись мощные титановые цепи, каждое звено толщиной как запястье Ариэля. Все, что напоминало о старой королеве, вынесли отсюда еще несколько лет назад, когда Икарайн собственноручно вышвырнула ее из дома. Королевы рождались примерно раз в пятьсот лет; они были крупнее и прожорливее обычных младенцев. Вот почему, если новая королева появлялась на свет, когда еще правила прежняя, всем становилось туго.

— Надо увести из дворца тебя и ребенка, — сказал Ариэль.

Сражение шло еще далеко, но рев богов-вепрей и рычание медведей уже слышались и здесь. Солдаты-отанимы носились над городом, защищая его от грифонов и жар-птиц, — те и другие были смертельно опасны.

— Вас надо спрятать в Подземелье, а лучше вообще вывести из города.

Икарайн расправила крылья и хищно улыбнулась:

— Ты что, боишься за меня, Ариэль?

Ариэль нахмурился. Он понимал, что это звучит нелепо, ведь Икарайн была на целых два фута выше его, а сильнее настолько, что легко могла поднять его одной рукой.

— Или ты боишься за своего друга, который сейчас там, на передовой?

— Феллдир силен и быстр, — твердо ответил Ариэль, пытаясь заставить самого себя поверить в эти слова. — Верь моему слову, никто из младших титанов не причинит ему вреда. Я беспокоюсь о тебе, жрица. Нашему народу нужен вождь.

Титул жрицы дала Икарайн старая королева в надежде умерить ее аппетит. Не помогло.

Ариэль уже начинал думать, что она так и останется ненасытной. В дни войны, когда власть Икарайн стала почти безграничной, она настаивала, чтобы ее по-прежнему называли жрицей, но шутки ради — мрачной, надо сказать, шутки.

— Ты слишком много беспокоишься, Ариэль.

Икарайн снова обратила все свое внимание на ребенка. Малыш был завернут в белую шаль, расшитую алыми нитями, так что из нее торчали только его белокурая макушка и пухлая ручка.

— Когда Малаким вырастет, он станет мечом, который разрубит всех младших титанов. Из их костей он выкует цепи, которые станут удерживать людей там, где им место, — ниже нас, всегда намного ниже. Мы кормим Малакима костями наших врагов, и он крепнет с каждым днем. — Она усмехнулась. — Чем больше их умрет, тем могущественнее станем мы, Ариэль.

Словно ободренный похвалой матери, Малаким протянул к ней свой крошечный кулачок. В дальнем конце комнаты вздрогнула и скользнула к ним цепь из титановой руды. Скользнула немного, всего на пару дюймов, но все же заметно. У Ариэля скрутило живот — он не знал, от чего именно, но, кажется, от страха.

— Вот! Ты видел? — Икарайн чмокнула малыша в макушку, стараясь не смотреть в его многочисленные алые глазки. — Мы вытащим все кости из их тел!

1

Ровно два года назад королева Сени впервые увидела отанимов у берегов Веххи; с тех пор мы живем, забившись в угол. Зачем нам друины, раз они не могут защитить наши границы? Бретления стала полем битвы.

Из письма Эфена, заверенного печатью короля Мерсии

— Господин, мы больше не можем сдерживать их! Придется отступать!

Друиданнон бросил взгляд на заросли у своих лап. Лицо старейшины Кирки было в крови, кожа вокруг глаз позеленела от лесной ярости. Дикий лес кишел друинами-воинами, бурлил их магией и магией самого леса, которой они повелевали; корни росли и вырывались из земли, ползучие растения стремительно взмывали в небо. Но всего этого было недостаточно против старых врагов. Отанимы оказывались в пределах досягаемости их магии лишь тогда, когда убивали сами.

— Если мы не нажмем сейчас, то скоро нас сбросят в море! — проревел в ответ Друиданнон.

Медвежий двор они давно потеряли, и враги теснили их все дальше на восток, так что они уже разбивали лагеря в лесах Веххи. В любое другое время друины-следопыты и друины-воины, сражавшиеся бок о бок с остатками человеческих армий Лондуса и Галаброка, под предводительством последнего медведя-титана двадцати футов ростом и с когтями длиной в полруки человека, представляли собой силу, с которой нельзя не считаться. Но нынешний враг был слишком могуч даже для них.

Друиданнон посмотрел на небо. За затянувшими его ту­чами прятались отанимы, готовясь нанести новый удар. Казалось, что даже погода встала на сторону захватчиков. «Будь мои братья и сестры живы теперь...» — подумал он. Но их давно не было: все титаны-медведи погибли еще в первой войне с отанимами, а ему, последнему отпрыску некогда обширного медвежьего рода, видно, суждено сложить голову здесь и сейчас.

Кто-то стремительный прорвал облака и нанес удар. Друинка-следопыт, кувыркаясь, взлетела в небо. Друиданнон потянулся к ней мыслью, но опоздал; в воздухе резко и безошибочно запахло кровью, а потом отанимы обрушились на их потрепанный отряд, как саранча.

— Назад!

Это кричал Эден, друин, которого медведь смутно помнил, — не особенно талантливый, зато надежный. Теперь он отказался от своего магического искусства, взял у одного убитого воина копье и отчаянно отбивался им от мелькающих вокруг крылатых фигур, защищая себя и раненого товарища.

Отанимы пугали своей безликостью — на каждом был замысловатый серебряный шлем с забралом, скрывавшим лицо.­

Друиданнон взмахнул огромной лапой и сшиб сразу двоих. Те рухнули в подлесок, переломав пернатые крылья, но их место тут же заняли еще трое. Медведь щелкнул челюстями и отхватил руку одному из них одним точным укусом. Горячая кровь титана хлынула в горло, и ему показалось, что он снова вдыхает горячий воздух джунглей Хураки, а пыль Черного города щиплет ему глаза. Старейшина Кирка запус­тила вверх две лозы — извиваясь, они взметнулись, обвились вокруг пояса и ног другого отанима и прижали его к земле, где Эден добил его копьем в живот. Бесполезно — отанимы продолжали наседать.

— Это безнадежно! — воскликнул Эден; его руки дрожали от усталости.

— Нет, друзья мои, — ответил Друиданнон. — Надежда еще есть.

Он повел их назад, на восток, а отанимы преследовали их, как мошка на болоте, так же назойливо и внешне бессмысленно.

Вехха была по преимуществу плоской страной; — за Диким лесом лежали сплошные болота, но среди них выделялась одна возвышенность — к ней-то и вел свое измученное воинство медведь, открывая Тропы так же легко, как дышал. И на каждой новой Тропе их опять находили отанимы, и опять приходилось сражаться на пределе сил. «Вот чего не знают те, кому повезло родиться в мирное время, — подумал Друиданнон. — Как скоро война становится просто нудной работой. Как быстро привыкаешь к виду крови и разбросанных повсюду вонючих кишок, и все, что имеет значение, — это сделать следующий вдох. Дышишь — значит живешь».

Когда они добрались до возвышенности, Друиданнон с радостью увидел, что знак Хикатрифта на месте — часть дерна была снята до меловой породы, и на зеленом боку холма белел огромный конь о восьми ногах.

— Друг мой, — пробормотал он, кладя огромную лапу на шершавый мел. Вокруг него и над ним кипела битва. — Я обещал не будить тебя, но мои дети гибнут.

С этими словами он запустил острый коготь в мохнатую шкуру своей второй лапы, вспорол ее и глубоко вонзил коготь в плоть. Сверкнуло что-то серебристо-синее — кость. Титан содрогнулся от отвращения, но делать нечего: хочешь пробудить спящие в земле кости — готовь свои.

От крови трава вокруг почернела, а мел заалел. Кирка, которая трогательно держалась рядом с Друиданноном, словно могла от чего-то защитить титана, с тревогой смотрела на рану.­

— Что вы делаете? Повелитель, вам же больно...

— Будь осторожна, Кирка, земля может посыпаться.

— Что вы...

Трава под их ногами зашаталась и запрыгала. Меловой конь пошел трещинами и раскололся, и земля полетела в разные стороны. Друины и солдаты бросились врассыпную. Над ними продолжали деловито сновать отанимы, вырываясь из облачного покрова, но Друиданнон заметил, что некоторые из них застыли в воздухе, с любопытством наблюдая за сценой внизу.

«Где же она? Где та, что зовет себя Светоносной?»

О жрице отанимов не было никаких вестей — судя по сообщению, которое они получили в Досрайхе перед тем, как им пришлось сдать врагу свой Заветный дуб, Икарайн редко покидала Лондус-на-Море, — но Друиданнон верил, что рано или поздно она явится к нему. Придет, потому что не устоит перед искушением увидеть, как гибнет последний из ее старых врагов.

«Боюсь, она будет разочарована», — с горечью подумал он.

Из холма ползло что-то совсем огромное, даже больше самого Друиданнона. Старый медведь попятился, не обращая внимания на жгучую боль в лапе. Склон холма полностью рассыпался и стал грудой щебня.

— Что это, повелитель? — Эден упал на колени.

Кирка наклонилась, поднимая его.

— Великан, — сказала она, и в голосе старейшины послышался трепет. — Он воскрешает великанов.

— Только одного, — поправил Друиданнон, — иначе не хватит крови, к тому же они спят по всей Бретлении. Но будем надеяться, что одного хватит.

Кто-то огромный встал из холма и сразу закрыл собой полнеба. Черный и грозный на фоне облаков, он походил на человека, поросшего густой шерстью, зеленовато-коричневой от набившихся в нее земли, камней и травы. Длиннющие серые руки висели вдоль боков, а из-под лохматой шевелюры горели два огромных глаза, красные, как угли в костре, и торчало свиное рыло с желтыми клыками.

Великан явно не был доволен тем, что его разбудили.

— Хикатрифт! — воскликнул Друиданнон.

— ТЫ ПРОБУДИЛ МЕНЯ.

Голос великана, не слыханный на Бретлении давным-давно, был именно таким, каким его запомнил Друиданнон: рокочущим, словно где-то сошел с горы ледник.

— Нам нужна твоя помощь, мой старый волосатый друг! — Медведь прижал кровоточащую лапу к груди; кровь текла так, что грозила утопить людей рядом с ним. — На наш остров вторглись враги.

Хикатрифт поднял лохматую голову. Он был так высок, что отанимы, парящие в небе, летали на одной высоте с ним. Они уже направляли копья и мечи в его сторону.

— ИСТИНА ЛИ?

Великан наклонился к своей недавней могиле и вытащил из нее огромный зазубренный клинок, который расширялся к концу и заканчивался страшным шипом. Меч был покрыт грязью и ржавчиной, но выглядел прочным, а длиной почти равнялся самому Хикатрифту.

— ПОГИБЕЛЬ ИМ.

С неожиданным для такого гиганта проворством Хикатрифт вскинул свой огромный клинок и описал им в воздухе широкую дугу. Казалось, само небо загудело ему в ответ, и с высоты рухнул отаним, разрезанный пополам. Люди закричали, нестройно и радостно. Даже Друиданнон увидел проблеск надежды, когда Хикатрифт приступил к очистке небес от крылатых титанов.

Но радость оказалась недолгой. Многих поверг Хикатрифт на землю, столь многих, что над разрушенным холмом скоро повис кровавый туман, но отанимы действовали быстро и решительно. Когда друины во главе с Друиданноном снова стали сражаться, враги отступили от них и, собравшись в огромный рой, окружили Хикатрифта.

Старый гигант взревел, когда они стали жалить его, словно туча ос. Сотни мечей оставляли кровавые зарубки на его пыльной серой коже, спутанные волосы отяжелели и почернели от крови. Яростно воя, Хикатрифт продолжал размахивать­ клинком. Друиданнон хотел добраться до него, чтобы помочь старому другу, но великан уже упал на колени, а по склону холма ручьями текла его кровь. Одна отанимка, видя слабость­ гиганта, приземлилась прямо ему на морду и вонзила свой меч глубоко ему в глаз. Красный огонек сверкнул и погас.

Медленно, словно огромное дерево, срубленное во цвете лет, гигант рухнул на землю, обнажив клыки в безмолвном рыке. Друиданнон почувствовал, что его сердце колотится в груди так, словно вот-вот разлетится на куски.

— Ах, мой старый друг, прости. Я поднял тебя навстречу твоей гибели.

— Все потеряно, — пробормотал Эден, с головы до ног измазанный в крови Хикатрифта. — Это конец.

— Нет, не совсем, — ответил Друиданнон. — Есть еще одно, последнее средство. Дети мои, уходите в Дикий лес, прячьтесь. Соберите все силы, какие у нас еще есть.

— Но, повелитель, — произнося эти слова, Кирка смотрела не на него, а в небо, где уже готовились к новой атаке враги, — вы же не хотите остаться здесь один? Сейчас они нападут снова!

— Мы сражались, и мы проливали кровь. — Друиданнон посмотрел на тела друинов, разбросанные вокруг. Ему было так же больно, как в Хураки, где полегли все его братья и сест­ры, сраженные клинками отанимов. — А теперь надо отступить, Кирка. Мне тяжело говорить это, но ты должна сделать так, как я прошу. Уходите. Прячьтесь. Дождитесь того, кто придет.

Кирка пристально посмотрела на него:

— Кто придет, повелитель?

Но он не ответил. Кирка повела остатки их отряда в Дикий лес, а те друины, у которых еще оставались силы, прикрывали их отход. Друиданнон полез на разрытый холм, обходя тело Хикатрифта. Наконец он добрался до вершины. Идти оказалось труднее, чем он ожидал; из раненой лапы еще сочилась кровь.

«Или я просто состарился, — подумал он с сожалением. — Наверное, мое время и впрямь пришло».

Он встал на задние лапы и бросил вызов отанимам, которые роились над ним, как мошкара. От роя отделился один и подлетел к нему, сняв шлем. Это оказалась женщина, бледнокожая, с волосами цвета полированного серебра. Она широко улыбалась окровавленному медведю.

— Ты решил сдаться, зверь? Икарайн будет довольна, ко­гда я доставлю тебя в цепях в Лондус. Она хотела убить тебя своими руками.

— Кто ты?

— Я Ремиэль, буревестница третьего батальона.

— Ты когда-нибудь задумывалась, зловредный гнус, по­чему она заставляет вас убивать ради нее? Вы для нее всего лишь инструменты. И так было всегда. — Друиданнон вздохнул и продолжил: — Что случится, когда закончатся все войны, на которые можно тратить деньги?

Отанимка ухмыльнулась еще шире:

— Мы остановимся не раньше, чем вся Энона окажется в нашей власти, а кости лжетитанов будут стерты в порошок. Теперь, когда ребенок проснулся...

Вложив в бросок последние силы, Друиданнон стремительно схватил болтливую отанимку и одним укусом оторвал ей голову, а затем прожевал и проглотил, радуясь, что та любезно сняла шлем. Тело титан бросил на землю. Как он и предполагал, отанимы обрушились на него всем скопом, сверкая клинками и выкрикивая проклятия.

— Да! — взревел он и вскинул передние лапы, чувствуя, как мечи вонзаются в его плоть. «Это укусы насекомых», — сказал он себе. — Вы не возьмете меня живым, негодяи! Вы мерзавцы!

В бок прилетел удар такой силы, что Друиданнон пошатнулся, но все же не упал, хотя и с трудом; он чувствовал, что его кровь возвращается в землю, как совсем недавно кровь Хикатрифта. А еще он чувствовал, как земля отвечает ему, оживляясь, предчувствуя, что должно произойти дальше. У Друиданнона осталось еще много магии, но всего один способ использовать ее.

Всего одна жизнь, которую можно отдать.

Летающий титан крепко схватил Друиданнона за плечо и вонзил длинный клинок ему в горло. Под жуткий треск рвущегося мяса горячий поток живой крови хлынул из него. Радостно завопили отанимы, чьи шлемы потускнели, забрызган­ные кровью последнего титана-медведя. Друиданнон поднял голову, чтобы увидеть за холмами Дикий лес, такой темный, такой зеленый и такой тихий. И он заговорил, обращаясь как будто к самим деревьям:

— Я призываю тебя, Странствующий по Тропам! Я зову тебя, Отец леса! Дикому лесу нужен защитник, Зеленый человек!

Лапы у него задрожали, и Друиданнон рухнул на четверень­ки. Больше он не поднялся.

 

Кирка, застыв между деревьями с прижатой к груди рукой, наблюдала за последним боем медведя. Рядом с ней рыдал Эден.

— Он бросил нас, — твердил он. — Бросил, когда мы так нуждаемся в нем!

— Нет, глупый. — Кирка говорила тихо, понимая боль своего товарища-друина. — Он дает нам повод продолжать борьбу.

Прямо на их глазах фигура поверженного медведя вдруг начала распадаться на части, превращаясь в целое облако полевых цветов: лютиков, маргариток, наперстянок, фиалок, клевера... Ветер подхватывал их и уносил в замерший в ожидании лес. Скоро на холме остались лишь кости огромного медведя.

2

«Я призываю тебя, Странствующий по Тропам!»

Киллиан вздрогнул и едва не потерял равновесие на скользкой крыше. Рядом с ним в темноте неподвижно сидела Левен.

— Ты что-то сказала? — прошептал он.

— Что? Нет, — шепнула она в ответ. — Мы же должны сидеть тихо, забыл?

Шел непрерывный дождь, холодный и серый, от которого они промокли до нитки.

Крыша, на которой они сидели, принадлежала одному из зданий императорского дворца в освященном Гойле. Дворец лепился к утесам над морем; сразу за ним скала отвесно обрывалась прямо в бурлящую воду. Киллиан знал, что если он повернется и посмотрит на море, то увидит водоворот Око Титана, сплетающийся из струек и завихрений злой белой пены; ему не требовалось даже прибегать к магическому зрению, чтобы увидеть это чудовище. Но Киллиан не оглядывался, а в крытых черепицей домах и посыпанных гравием аккуратных двориках между ними царила тишина. Охранники прятались от дождя под свесами крыш. Где-то под одной из них спала сейчас Гинид Тайли, та самая, которую они два года искали в разных странах, как освященных, так и нет. И, что еще важнее, где-то в этом лабиринте зданий была Т’руук, молодая грифоница, которую ни он, ни Левен не видели еще ни разу.

— Я уверен, что слышал... чей-то голос.

Киллиан огляделся в поисках Орешка — вдруг галка реши­ла связаться с ним именно сегодня? Но ее нигде не было видно. Наверное, тоже спряталась от дождя.

— Это не Инис, — заметила Левен. — Ей еще рано.

Младшая сестра Левен выросла в горах Эльвинии и лазала по скалам как никто другой, поэтому ее решили пустить вперед, на разведку. Перед ней стояла задача — пройти по всем крышам, чтобы понять, где содержат Т’руук, ее сестру-грифона. А Левен, как опытный боец, ждала сигнала Инис — тревожного птичьего крика.

— Конечно нет, — покачал головой Киллиан. — Мне кажет­ся, я узнал этот голос. Но он звучал совсем тихо.

— Ничего не слышу под этим долбаным дождем.

Киллиан тряхнул головой, и с его рогов полетели капли.

— Может, это было...

«Я зову тебя, Отец леса!»

Киллиан резко выдохнул и едва не вскочил. Теперь голос в голове грянул не хуже раската грома, на миг заглушив все мысли. А еще он был зеленым и потому знакомым; Киллиан почувствовал, как что-то внутри него словно сдвинулось, привычно реагируя на зов.

Левен схватила его за руку.

— Киллиан, ты в порядке?

В полумраке он едва мог разглядеть ее серые глаза, в которых плескалась тревога.

— Так... проявляется траун?

— Нет. Я не знаю, что это. — Он взял ее руку и поцеловал, ощутив минеральный привкус дождя и аромат ее кожи, который не надоест ему никогда. — Не обращай внимания, любимая. У нас есть дело поважнее.

— Надо постараться закончить его побыстрее, — неуверенно кивнула она. — Неизвестно, в каком состоянии будет Т’руук, когда мы доберемся до нее, но нам все равно надо увести ее отсюда, и чем скорее, тем лучше.

Левен еще раз прокрутила в голове план. За последние дни они обсуждали его столько раз, что разобрали прямо по шагам, но она все равно волновалась. Два года они искали малейшую зацепку, гонялись за слухами — и вот наконец они здесь. Это их единственный шанс. Если оплошают, другого не будет.­ Левен считала, что если они обнаружат себя слишком рано, то, скорее всего, Гинид просто убьет Т’руук — назло им или чтобы замести следы. Просто чудо, что грифон все еще в ее руках и жив.

— Ты что-нибудь чувствуешь? — спросила она.

Киллиан замер, на мгновение выбросив таинственный голос из головы. Его связь со здешней землей была куда слабее, чем с Диким лесом Бретлении, но с тех пор, как он стал трауном, его способности усилились и проявились непредсказуемо. Сейчас он чувствовал присутствие людей вокруг — их сложный разум так и остался закрытым для него — и собак, которых держали в вольерах у входа. Были здесь и птицы — Киллиан ощущал их как крошечные очажки жизни, спрятанные в разных темных и уютных местах, представляющих собой гнезда. За спиной простиралось необъятное и непознавае­мое море — мир, в котором плавали существа, казавшиеся бессмысленными сухопутному лесному разуму Киллиана. Совсем рядом над волнами парил морской орел — голод уводил его все дальше от суши.

— Ничего важного. Как ты себя чувствуешь?

Она улыбнулась ему в темноте:

— Помимо обычных болей? Отлично. Я вот-вот смогу подвесить Гинид Тайли за ноги и задать ей пару острых вопросов о том, что она сделала с моим отцом. И заставила меня сделать с Инис.

— Главное, о том, что она сделала с тобой, — добавил Киллиан.

— Да, ее ждут острые вопросы и острый меч, — кивнула Левен. — Эта дрянь пожалеет, что связалась...

Когда неведомый голос прозвучал в третий раз, Киллиану показалось, будто на него свалилось что-то огромное. Ему привиделась пестрая листва, пронизанная утренним солнцем, и послышался шум — отчаяние, магия, смерть.

«Дикому лесу нужен защитник, Зеленый человек!»

Киллиан ощутил кого-то в темноте совсем рядом — кого-то огромного, чужого, опасного. Он опомнился, когда уже вскочил, беззвучно крича. Он услышал, как Левен зовет его, а потом упал с крыши.

— Проклятье!

Ночь озарилась голубым светом магии герольда Илевен. Она расправила крылья и прыгнула за ним, схватив сзади за куртку раньше, чем он успел коснуться земли. Теперь оба висели в воздухе, яркие, как звезда в черном небе, и их видели все охранники.

Теплые человеческие существа, чье присутствие Киллиан различал в ночи совсем недавно, уже бежали к ним: капли дож­дя взблескивали на их мечах, копьях и кривых ножах, отражая свет фонарей.

— Звездные задницы, — прошипела Левен. — Говорила я вам, тихо сидеть в засаде — это не мое!

 

Инис висела, цепляясь пальцами за глиняный выступ под подоконником, а ногами упираясь в гладкую каменную кладку. Крошечные неровности глины помогали держаться, зато стена была слишком гладкой, но в целом по сравнению с вершинами Эльвинии это было не восхождение, а легкая прогулка в солнечный весенний денек. Подтянувшись на руках, Инис заглянула в окно и увидела кладовую, битком набитую ящиками и коробками. Бесшумно елозя мягкими кожаными ботинками по стене, она перебралась к следующему окну. Ей не сразу удалось привыкнуть к этим человеческим гнездовь­ям — домам, как упорно величала их ее сестра-человек. У них были слишком узкие входы и выходы, загороженные дверями или большими полосами стекла, зато внутри находилось много всякой интересной всячины. Дома, на Костопаде, их с Т’руук гнездо было почти голым, а те предметы, которые в нем находились, принадлежали только Инис — ее кожаная сумка, инструменты, одеяла, сшитые ею из шкур убитых животных и украденных грифоньих перьев, коготь-нож.

Т’руук же нацарапала на каменных стенах с вкраплениями льда кое-какие фигуры в качестве украшений, и на этом ее вклад в обустройство гнезда закончился. Да, грифон — это тебе не человек... Инис опять подтянулась на подоконнике и заглянула в соседнюю комнату.

Там тоже оказалось пусто, не считая всякого барахла.

Заинтересованная, Инис поднялась еще выше, чтобы рассмотреть все как следует. Вдоль стен, почти до самого потолка, громоздились полки, одна над другой. Между стенами стояли странные предметы, которые люди называли мебелью: огромный мягкий диван, когда-то, видимо, зеленый, а теперь весь в пятнах непонятного происхождения; кожаное кресло в углу; широкий деревянный стол; конторка с большой масляной лампой; огромный шар с картой на ножке. Но и это было еще не все, на каждой горизонтальной поверхности комнаты распола­гались предметы помельче: листы бумаги, пергаментные свитки, чернильницы, бутылки с разноцветными жидкостями, неглубокие глиняные чаши, наполненные серой золой, книги, ножи — их Инис рассмотрела особенно внимательно, — ка­кие-то грязные кувшины. Часть стены, свободную от полок, занимали еще карты и непонятные Инис предметы, висевшие на гвоздях. Это были замысловатый серебряный шлем, слишком­ большой для человека и слишком маленький для грифона, и глянцевый фиолетовый панцирь огромного жука.

Дождь усилился, чего Инис почти не заметила.

— Что они со всем этим делают? — буркнула Инис себе под нос. — Сначала полжизни собирают всякое барахло, а потом сидят и любуются им. Ну прямо сороки.

Вдруг в дальнем конце комнаты отворилась дверь. Инис немедленно нырнула в тень. В комнату, шаркая ногами, медленно вошла старуха. Казалось, каждый шаг причиняет ей боль. Когда она подошла к зажженной масляной лампе, Инис почувствовала смутный трепет узнавания: она не помнила эту женщину сама, но видела ее в воспоминаниях Левен. Это была Гинид Тайли, алхимик, та, кого они искали уже два года.

«Моя человеческая мать», — подумала Инис.

В детских воспоминаниях Левен Тайли была еще молодой женщиной, хрупкой, с острой лисьей мордочкой и пышными рыжевато-каштановыми волосами. Теперь Инис видела сгорб­ленную жилистую старуху с тускло-серым пучком на затылке и седыми волосками на подбородке. Под глазами у нее залегли темные круги, при ходьбе она тяжело опиралась на пал­ку. В уголке рта старухи торчала длинная трубка из черного дерева, и, шаркая по комнате, Тайли курила ее, жуя черенок. Трубочный дым выглядел странно — он был не прозрачным, как от дров, а маслянисто-желтым.

Итак, это она.

Инис постаралась подавить волнение. Если Гинид Тайли здесь, значит и Т’руук где-то рядом. Когда они были в Стратуме, Левен разузнала, что у Тайли есть молодой грифон, захваченный людьми и сохраненный живым по ее особому указанию. Еще она узнала, что Тайли перенесла свою мастерскую из Стратума в какое-то секретное место. И вот наконец они нашли его. Все сомнения, какие у них еще оставались, развеяли сплетни, которые Инис подслушала на кухне: каждый день здесь забивали коз и овец для «любимицы» Тайли, а по ночам раздавался грифоний крик, такой громкий, что мог разбудить и звезды, которых жители империи считали своими­ предками.

«Я иду к тебе, сестра».

Инис видела, как Тайли подошла к полке и сняла с нее банку с чем-то коричневым и волокнистым. Точным отработанным движением она стукнула чашкой трубки о стол, смахнула небольшую кучку почерневшего курительного материала и заменила его свежим из банки, придавив большим пальцем. Инис впервые услышала об этой гадости в Стратуме — сорняк, который жгут, чтобы вдыхать его дым. Называется табак. Раскурив трубку, Тайли так глубоко затянулась, что, наверное, заполнила дымом все свое нутро, а потом выпустила его наружу. Взяв со стола книгу, она направилась к выходу, причем Инис заметила, что шла она теперь куда более уверенно, чем раньше, и почти не хромала.

Перебирая руками по карнизу, Инис оказалась под окном соседнего помещения. Это был коридор, тускло освещенный единственной масляной лампой. Ее добыча мелькнула в нем и скрылась за другой дверью. Но тут глиняный выступ кончился, и у Инис оборвалось сердце. «А что, если я потеряю ее здесь, так близко к цели?» — подумала она. Но, на ее счастье, рядом оказалась водосточная труба, и Инис полезла по ней наверх, туда, где начинались более длинные и узкие окна. Добравшись до первого, она заглянула в него и замерла. Сердце бешено заколотилось в груди.

Помещение с узкими окнами оказалось куда больше тех, что Инис видела до сих пор, с высоким потолком и почти совсем пустое. На полу стояли деревянные ведра, валялись ка­кие-то предметы, темные от крови, а с потолочных балок свисали толстые цепи. Посреди комнаты находилась большая клетка из серебристо-голубого металла, чей цвет показался Инис смутно знакомым, а в клетке стояла ее сестра с гордо поднятой головой, возмущенно топорща перья на груди и шее. Инис сразу узнала ее повадку. Т’руук почти не изменилась за два с лишним года — те же глаза цвета золотых осенних листь­ев, те же пестрые, коричнево-черно-белые перья и мех, те же смертоносные синие когти, — и все же она стала другой. Т’руук выросла, раздалась вширь, и темный хохолок из перь­ев, прежде небольшой, удлинился. У Инис даже горло перехватило от едва понятных ей чувств. «Сестра повзрослела, — подумала она, — а я этого не видела».

Одно окно комнаты оказалось приоткрыто и подперто книгой. Инис пододвинулась так, чтобы не только видеть сестру, но и слышать ее голос.

— Когда я выберусь отсюда, человек, я первым делом съем твою печень.

В поле зрения Инис вступила Гинид Тайли, попыхивая трубкой.

— Для этого есть какая-то особая причина? — спросила она. — Грифоны что, набираются сил, поедая человеческую печень?

— Нет, просто мне будет приятно выпустить тебе кишки, пока ты еще жива.

Тайли не то хохотнула, не то кашлянула и поморщилась:

— Тебе еще не надоело придумывать новые способы моего умерщвления?

— Это что, такая человеческая шутка, ты, нелетучий паразит?

Свесившись с подоконника, Инис улыбнулась. Кое в чем сестра осталась прежней.

— Два года, — вздохнула Тайли. — Я думала, что за такое время устанет даже грифон. Но, похоже, люди не преувеличи­вают, когда говорят «упрямый, словно грифон».

Она подошла к трехногому табурету, стоявшему недалеко от клетки, и опустилась на него. Садясь, она вдруг схватилась за живот, словно от боли, но потом беспокойство как будто прошло, и она опустила руки.

— Расскажи мне, что ты знаешь о других титанах.

— Я ничего тебе не скажу. — Т’руук насмешливо щелкнула клювом. — Ни о титанах, ни о ком-то еще.

— Жаль, — сказала Тайли. — А я-то выписала с Бретлении партию кроликов и коз. Думала доставить тебе удовольствие, напомнить вкус родины. — Она улыбнулась, сверкнув зубами. — И себе тоже. В наши дни добиться чего-нибудь с этого зачуханного острова совсем не просто, а все из-за отанимов. Они ваши старые враги, верно? Я знаю, что вы воевали с ними, нападали на Черный город, упрятали их под землю. Кто они такие? Кто их вожак, эта Икарайн?

Т’руук молчала. Инис решила, что сестра не больше ее самой знает о странных новых титанах, напавших на Бретлению, но не хочет выглядеть невежественной в глазах человека.

— Еда, добытая людьми, не годится в пищу грифону, — сказала она наконец. — Мы охотимся. Мы убиваем. Мы едим свежее мясо с горячей кровью. Как я съем тебя, когда выберусь отсюда.

— Как хочешь, — сказала Тайли. — А я поем тушеного кролика.

Инис откинулась назад, на мгновение ослабив напряжение в руках, и тут началось. Где-то сзади заорали люди, но скоро их крики почти потонули в ругательствах, которые могла изрыгать только ее сестра-человек. Свет, сапфировый, как вода, текущая по леднику, отразился от стен.

Значит, Левен призвала магию герольда, и они раскрыты.

— Вот же дерьмо! — шепнула Инис, которая за последние два года выучила немало новых слов, и полезла по стене вниз.

3

К юго-востоку от Стратума есть местность, известная как Разломы.

Сотни лет назад, когда империя была процветающим молодым государством с большими планами, ее император приказал добывать там титановую руду. В кратере, где потом вырос город Стратум, еще не кончились останки титанов, но у импе­рии глаза всегда были завидущими, а руки — загребущими, вот она и гребла ими все подряд. Имперские инженеры построили огромные машины, способные взламывать землю, и Разломы, тогда еще именовавшиеся Белой степью, стали местом для испытания этих дьявольских приспособлений. Останков титанов в Белой степи нашлось совсем немного, зато сама степь была испорчена безвозвратно и стала пустыней. Разломами.

Каэто не знал, кто жил в Белой степи до того, как туда пришла империя, но, скорее всего, люди — по его опыту, люди рано или поздно осваивались везде, кроме разве что дна морско­го. Разломы напомнили ему город, где он жил когда-то с роди­телями и который сровняли с землей, чтобы освободить­ место для дворца Небесной Сини, любимой резиденции императ­рицы.

Здесь вместо плоской и безликой степи были зазубренные скалы; нагромождения синих и коричневых камней торчали из земли тут и там, а между ними зияли пропасти. Каэто подумал, что сверху это место, должно быть, похоже на замысловатое кружево.

Лошадь Каэто, его любимая черная кобыла с диким взглядом и не менее диким норовом, сейчас вела себя примерно, одолевая здешние перевалы. «Знает, наверное, что если оступится, то полетит в пропасть вместе со мной», — думал он.

— Мы почти на месте, девочка. — Каэто положил руку на ее широкую шею, чувствуя, как перекатываются под кожей мощные мышцы. — И нам не нужно спешить обратно.

Вскоре они оказались у пропасти, которая перерезала им путь. Этот провал был одним из самых больших в Разломах — Каэто знал, что его ширина составляет чуть больше мили. А на его краю стоял давно разрушенный замок.

Вдруг с неба раздался громкий крик, и над ними мелькнула тень, слишком большая для птицы. Кобыла заржала и шарахнулась назад.

— Ну же, — зашептал ей на ухо посланник, наклонившись к лошадиной шее. — Привыкай. Ты же большая и храбрая лошадь.

— Шеф!

Прямо перед лошадью и всадником, хлопая крыльями, плюхнулась на землю Белиза, спружинив согнутыми в коленях ногами. Приземление вышло не совсем точным, и девочка­ споткнулась о камень, но тут же поймала равновесие и с широкой улыбкой кинулась к Каэто.

— Надеюсь, вы привезли что-нибудь вкусненькое, а то мы уже несколько недель едим одну козлятину с кровью. Феллдир говорит, что я должна научиться охотиться, потому что обеспечивать себя — полезный навык.

— Он прав, — ответил Каэто и посмотрел на руины замка.

Большая часть развалин еще держалась на краю обрыва, а меньшая уже лежала кусками каменной кладки на скальных­ уступах внизу. Почти весь прошлый год Белиза и Феллдир приводили руины в порядок, насколько это было возможно. Они отремонтировали в замке все, что еще поддавалось ремонту, и худо-бедно приспособили его для двух жильцов покрупнее тех, кто строил его когда-то.

— Где он? — спросил посланник.

— Наверху, на колокольне.

Каэто поморщился. Колокольня была самой высокой точкой замка, и посланник, как всякий, у кого нет крыльев, не очень любил взбираться туда.

— Он спустится за вами, шеф, — снисходительно улыбнулась Белиза.

Они поставили лошадь в конюшню — когда-то, до того как внешняя стена этого помещения рухнула в пропасть, в нем располагалась огромная кухня, — и Каэто направился за Белизой в замок. Впрочем, «замок» — слишком громкое название для развалин, где сквозь дыры в стенах мелькает то небо, то пропасть.

Пробираясь через руины, Каэто отметил, что Белиза и Феллдир обжились тут, сделав это место похожим на дом, хотя и временный. Пол был чисто выметен, на «кухне» развешаны и расставлены принадлежности для приготовления пищи. Рядом стоял верстак, на котором точила ножи Белиза. Здесь же находилась полка с небольшой подборкой книг — Каэто привез их из Стратума; аккуратная стопка заметок свидетельствовала о том, что Феллдир изучал те две тысячи лет истории, которые он пропустил, пока жил взаперти в Черном городе.

Они вошли в парадный зал, служивший теперь жилой комнатой. Когда-то здесь был трон канувшего в вечность правителя; теперь же под высокими потолками, между стен с огром­ными каминами стояла мебель — лучшее из того, что им удалось найти на свалке.

В зале их встретил Феллдир.

— Я услышал твой голос, — сказал он. — Мы ждали тебя.

Каэто кивнул и отвернулся. К новому облику Белизы он привык довольно быстро. Она же восприняла перемену в своей внешности с обычным для нее прагматичным оптимизмом,­ и, слушая ее голос, никто бы не усомнился в том, что она всю жизнь была именно такой, как сейчас.

А вот присутствие Феллдира лишало Каэто спокойствия, наполняло эмоциями, природа которых оставалась для него загадкой. Всякий раз, когда Каэто возвращался в руины и снова видел его, то вспоминал их первую встречу в Черном городе: это случилось в башне, Феллдир был тогда растрепанным, с желтыми волчьими глазами, весь в чужой запекшейся крови.

Теперь Каэто снабдил его новой одеждой, рубашками, меховой шубой на случай холодных ночей, подходящими кожаны­ми сапогами и хорошими, практичными куртками из шерсти. Длинные седые волосы, заплетенные в аккуратную косу, придавали титану ухоженный, почти цивилизованный вид зажиточного воина из какой-нибудь неосвященной страны. И только взгляд остался прежний, волчий.

Каэто поставил на стол большую сумку, которую привез с собой, и Белиза начала разбирать ее с энтузиазмом четырна­дцатилетней девочки, какой она и была.

— Я приехал позже, чем обещал. — Каэто распустил завязки плаща для верховой езды и бросил его на стул. — У посла было очень много народу. Я никогда не видел его таким за­нятым. Селестиния жаждет получить любую информацию об отанимах, поэтому каждого, кто прибывает в Стратум, либо берут под наблюдение, либо сразу ведут на допрос. В порту Санс-Розен наше специальное подразделение опрашивает беженцев с Бретлении, и слухи, доходящие оттуда, только усиливают страхи императрицы.

— Мой народ начал войну, — сухо заметил Феллдир.

Каэто вспомнил, как Гинид Тайли предупреждала его, чтобы он не выпускал на свободу Икарайн, смертоносную верховную жрицу отанимов. Похоже, она оказалась права. Но то­гда у Каэто не было выбора.

— Вот именно. Моя работа заключается в том, чтобы сопо­ставлять данные, полученные из разных источников, создавать перекрестные ссылки, делать выводы и представлять их начальству.

Он вздохнул и так смачно потянулся, что в спине захрус­тели мелкие косточки. Как приятно оказаться подальше от рабочего стола и подземелий Стратума!

— Какие же выводы ты делаешь? — поинтересовался Фелл­­дир.

— Есть много отрывочных любопытных фактов, но они пока не складываются в полную картину. Икарайн захватила Лондус-на-Море, ее воины атакуют другие королевства острова, но, кажется, наугад. Считается, что королева Броудика содержится в плену у себя во дворце, а где ее многочисленные дочери, пока неясно, но, похоже, на острове шла гражданская война, когда началось вторжение...

— Мыло, — бодро перебила его Белиза. — А еще сахар и масло. Фелл, можно попробовать испечь те пирожные, о которых я тебе говорила.

Каэто почувствовал странное стеснение в груди. Фелл? Она накоротке с их другом-отанимом? Хотя почему нет, с нее станется. К тому же это ведь Феллдир направил ее дух в новое тело, которое принадлежало такому же титану, как он сам.

— В седельных сумках есть еще кое-что, — сказал он ей. — Сыр и немного сливок, которые нужно побыстрее убрать на лед.

Белиза деловито кивнула, взбежала по обломку стены к большой дыре, в которой светился квадрат голубого неба, расправила свои серые крылья и исчезла.

— Как у нее дела?

Феллдир нежно улыбнулся, и у Каэто снова стеснило грудь. Что это, неужели он ревнует? Но к кому или к чему именно? Он заметил, что теперь, когда титан улыбался, в его лице появлялась какая-то новая мягкость. Она делала его похожим на человека.

— Белиза достойная ученица. Все, что я ей рассказываю, она запоминает с первого раза; когда ей что-то непонятно, она всегда старается найти к этому другой подход.

Каэто кивнул, довольный. Феллдир учил Белизу истории отанимов, которая теперь стала и ее историей, а еще летать, приземляться, охотиться с воздуха и спать…