Лада, или Радость. Хроника верной и счастливой любви

 

 

 

Оформление обложки Вадима Пожидаева-мл.

 

Иллюстрация на обложке Гали Поповой

 

 

 

Кибиров Т.

Лада, или Радость : Хроника верной и счастливой любви : роман / Тимур Кибиров. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2026. — (Азбука. Голоса).

 

ISBN 978-5-389-33761-9

 

18+

 

Тимур Кибиров — известный поэт-концептуалист, переводчик и прозаик, лауреат премии «Большая книга». «Лада, или Радость» — его первый роман.

Середина нулевых, безмятежные летние каникулы на даче. У придорожной шашлычной мечтательная школьница Лиза Харчевникова и ее папа подобрали собаку, чего, конечно, не одобрила строгая Лизина мама. Лиза, любительница славянского фэнтези, придумала имя новой подружке — Лада. Лето пролетело незаметно, пришла пора расставаться, ведь о том, чтобы взять Ладу в город, не могло быть и речи. Так Лада оказалась на попечении соседки, Александры Егоровны; впрочем, общительная и дружелюбная Лада быстро свела знакомство со всей деревней Колдуны. Много испытаний выпало на долю отважной и любопытной Лады, но вместе со своими новыми друзьями — добрейшей Егоровной, неунывающим алкоголиком Жориком, деловой и хваткой Маргаритой Сергевной — наша героиня с честью их выдержала.

«Радость сопутствует читателю „Хроники верной и счастливой любви“ на всех ее этапах. Даже там, где сюжет коварно оскаливается, чистая радость перекрывает соблазн пустить слезу. Дело не в том, что автор заранее пообещал нам хеппи-энд, — дело в свободной и обнадеживающей интонации» (Андрей Немзер).

 

© Т. Ю. Кибиров, 2026

© Оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука^®

 

1. Интродукция

Слыхали ль вы за рощей глас ночной

Певца любви, певца своей печали?

Александр Сергеевич Пушкин

Предлагаемое вашему вниманию литературно-художественное произведение является первым прозаическим опытом нашего автора. И хотя новичком на поприще отечественной словесности Т. Ю. Кибирова никак не назовешь (недавно, между прочим, было отмечено двадцатилетие плодотворной творческой деятельности — и это считая с первой публикации, а с первого написанного стишка так вообще сорокалетие с хвостиком!), и хотя сочинитель этот совсем не робкого (в литературном, конечно, смысле) десятка и, подобно каверинским капитанам и теннисоновскому Улиссу, давно уже начертал на своем щите «To strive, to seek, to find, and not to yield!» [1], тем не менее, невзирая на все это, я ужасно как трушу и смущаюсь и поэтому начинаю все-таки с естественного и привычного лирического песнопения.

 

 

Наверное, приблизительно так звучал бы горестный плач безутешной Лады в переводе на человеческий, русский язык.

Но переводить было некому, а Александра Егоровна никаких иных языков не знала (разве что совсем чуть-чуть церковнославянский), поэтому она слышала только неумолчный и безобразный вой и бессмысленный скулеж. О пронзительности же Ладиных причитаний мы можем судить по тому печальному обстоятельству, что из-за них сильно глуховатая баба Шура уже который час не могла уснуть.

«Господи, да что ж это такое? Что ж она не угомонится-то никак?! Это ж с ума же можно сойти! Да замолчи же ты уже наконец, паразитка!» — шептала в темноте несчастная старуха, кляня свое неразумие и не совсем уместно поминая порося из народной мудрости.

Старенькие, еще мамины, настольные часы пробили полтретьего. На мертвенно-бледных занавесках колыхались смутные тени ветвей. Под завывания Лады все в доме казалось непривычным, чуждым и даже каким-то страшноватым. Да еще бессердечный Барсик, вместо того чтобы, как заведено годами, мурчать на хозяйкином пододеяльнике, забрался то ли от страха, то ли от раздраженной спеси на шифоньер и замер там таинственно и мрачно, мерцая своим единственным глазом, — ни дать ни взять ворон на бюсте Паллады.

«Так тебе и надо, дура старая, вот тебе твоя обновка, вот тебе туфли-лодочки! И утюг в придачу!»

Спать и даже просто спокойно лежать Александре Егоровне было невмочь, подушка уже давно была горяча с обеих сторон, а перина еще жарче и неудобнее. Сердце-вещун ныло и нашептывало всякие неприятные глупости и несуразности, с которыми усталая голова не могла уже совладать. «Да что ж такое за наказание?! Да не бешеная ли она, часом?! Царица Небесная, спаси и сохрани!»

И тут, словно во исполнение молитвы, истошные Ладины крики внезапно смолкли и сентябрьская ночь исполнилась блаженной тишиной. «Слава тебе, Господи. Слава тебе, Господи! Наконец-то! Ну наконец-то» — поторопилась обрадоваться бедная бабушка.

Ох, не тут-то было! Лада и не думала униматься, она просто переводила свой скорбный дух. Мгновенное затишье миновало, и отвратительные звуки с новой, невиданной силой взвились к равнодушному небу и обрушились на обитателей избушки. И на сей раз надменный Барсик не выдержал и вступил вторым голосом, к которому через несколько секунд присоединился третий — дребезжащий от непривычки орать голосок самой Егоровны: «Да замолчите же вы! Заткнись, заткнись, зараза!»

Никто не затыкался. Трудно было поверить, что эти звуки исходили из глоток обыкновенных земных существ, а не проклятых душ, оплакивающих свою незавидную загробную участь! С нами крестная сила! Тут уж впору было страшиться не мифического бешенства, разносимого, по уверениям центрального ТВ, ежиками, а вполне реального и ужасного беснования и осатанения!

Что-то надо было наконец делать. Так ведь и рехнуться недолго на старости лет. Егоровна скрепя робкое сердечко встала, надела очки и, нащупав босой ногой старые калоши в дверях, — холодно-то как, брр! — вышла из мрака сеней в призрачный сизый предутренний свет.

В сыром ночном тумане смутно белела маленькая фигурка, которая при появлении, в свою очередь, белеющей в ночной рубахе старухи заголосила пуще прежнего, переходя на уж совсем какой-то душераздирающий писк и хрип.

«Спустить ее, что ли? У Харчевниковых-то набаловалась, так теперь, видать, невмоготу... Да ведь потопчет же все в огороде, поганка... Искусает еще... Ишь как рвется... А ну подохнет?..» Старушка неуверенно и как-то бочком подходила все ближе и ближе к беснующейся Ладе. «Ну что, ну что, ну будет тебе уж... Ну давай пущу, что ли... только ты не очень...»

О нет! Никого не покусала и ничего не подавила освобожденная Лада, ни одна грядка, ни один цветочек не был смят ее легкой стопой! До грядок ли ей было, до чужих ли старух!

Как вихрь, как молния, как маленькая, но беззаконная комета, вырвалась Лада из рук оторопевшей бабы Шуры, пронеслась к запертой калитке, подпрыгнула, сорвалась, опять подпрыгнула, зацепилась, повисла, завизжала от боли и отчаяния, напряглась всем своим ничтожным белым телом, несуразно засучила и заскребла ногами, и перевалилась-таки через штакетник, и почесала, и почесала, растворяясь в белизне проселка, — туда, туда, в сторону шоссе, по которому, в прошлой жизни, отражая стеклами и новенькой полировкой вчерашний закат, увезла ее бедную Лизу родительская «тойота». Туда, туда, в туманную даль, умчалась новейшая «Миньона», не обернувшись на голос постылой старухи, не снизойдя к ее мольбам и пеням.

А Александра Егоровна осталась одна посреди деревни и, видимо, в целом мире — такая вдруг наступила странная тишь и мгла. И ладно бы просто одна (тем более что обрадованный исчезновением Лады, беззвучный Барсик уже терся вокруг старушкиных ног), но этот целый мир был ни капельки не знакомым, абсолютно неведомым, таинственно безмолвным и, кажется, бесчеловечным. Что это там такое темнеет, совсем непохожее на тупицинский дом? Что же это там высится такое непонятное за мостками? Что это так зловеще стелется и шевелится? Что мерцает там за туманами? И что это за такие невиданные колдовские туманы? Что это все значит? Откуда и зачем это? Что я-то тут делаю и как же мне быть-то среди всего этого огромного, чужого и непонятного?

Да господь с тобой, тетя Шура! Это же твоя родная деревня! Вон тупицинский дом, вон старый тополь, вон за Медведкой поднимается лес, где любая стежка-дорожка хоть и позаросла, но ведь знакома, хожена-перехожена, ну что ты? Это все с непривычки, просто ты уже лет шестьдесят не была на улице в это время суток, буквально с безвозвратных дней такой же туманной юности, с незапамятных времен гуляний-милований с Ванюшей-моряком, да и тогда все, конечно же, другое было, брехали собаки, петухи пели, пахло скотиной, деревня во сне бормотала, ворочалась, дышала и жила, а теперь до весны никого уже здесь не будет — только ты да Барсик да на другом конце Ритка Сапрыкина.

Ой нет, не только!

Про Жорика-то мы забыли! А он, безобразник, тут как тут, подкрался сзади на цыпочках да в самое старушкино ухо ка-а-ак гаркнет: «Стоять! Вихрь-антитеррор! Руки на капот!» — тут из Егоровны и дух вон.

Ну не совсем, конечно, — так, на несколько загробных мгновений.

Многолетний перегар Жорика, на руки которого и повалилась бесчувственная Егоровна, подействовал что твой нашатырь и вернул нашу любимую героиню на этот свет.

Где ее приветствовал бессмысленный и бесстыжий хохот: «Ну чё, старая?!

 

 

2. Первая любовь

Какое лето, что за лето!

Да это просто колдовство —

И как, спрошу, далось нам это

Так ни с того и ни с сего?

Федор Иванович Тютчев

Читатель вправе поинтересоваться:

— А с каких это щей, Тимур Юрьич, заглавная героиня носит такое дикое, отчасти славянофильское имя? И не означает ли это, что вы, уже давно и справедливо заподозренные в религиозном фундаментализме, решились к голимому православию присовокупить до кучи и самодержавие с народностью, и не явится ли ваш, с позволения сказать, роман «смесью Каткова и кутьи», от каковой неаппетитной смеси тошнит уже русскую словесность — «да вот беда, что дело не дойдет до рвоты»? А?

— Нет, милый читатель! Не тревожься и не надейся, ничего такого Лада не означает. Более того, ее кличка никак не связана и с Ладой Владиславовной Афониной, моей давнишней работодательницей и подружкой. Равно как и с популярной некогда песней (музыка Шаинского, слова Пляцковского) или с малопопулярным автомобилем.

Дело все в том, что поименовавшая мою героиню Лизка Харчевникова была девочкой необычайно странной, прямо не от мира сего, так что мамаша в сердцах часто даже обзывала ее имбецилкой, а любящий, но глупый отец мечтательно подозревал, что у него растет ребенок-индиго. А все потому, что их худенькая, белобрысенькая и — увы — очень некрасивенькая пятиклассница ни с того ни с сего пристрастилась к чтению, так что даже предпочитала это необычайное и старинное занятие всем иным забавам и утехам. Правда, читала она, бедняжка, в основном всякую попсовую дребедень, которую нежный родитель, невзирая на запреты и угрозы крикливой супруги, покупал для нее на книжных лотках, в киосках и у сладкоречивых книгонош в электричках.

Всю четвертую четверть прошедшего…