Капсула времени. Как открытия XIX века преобразовали мир

Этот тематический обзор того, какую роль играют
открытия викторианской эпохи, выходит за рамки
общеизвестных имен. Рекомендовано для читателей,
которые интересуются историей науки.

Library Journal

 

Книга объясняет сложные научные и философские
вопросы в краткой и зачастую удивительно ясной
форме. Истории науки давно была нужна именно
такая книга.

Science

 

Доступная, хорошо написанная книга со множеством
тонких и увлекательных историй об отдельных науках
и научных сообществах. Амбициозное и успешное
введение в историю науки.

International Studies in the Philosophy of Science

 

Эта восхитительно написанная книга прослеживает
развитие науки. Книга информативна, хорошо
структурирована и доставляет удовольствие от чтения.
Она будет интересна не только относительно узкой
аудитории историков науки, но и практикующим
физикам и широкой публике.

Contemporary Physics

 

Мастерски написанный исторический анализ.
Книга, которая превосходно заполняет огромный
пробел в специальной исторической литературе,
является обязательной к прочтению для студентов.
Я также настоятельно рекомендую ее историкам
науки и ученым в целом, поскольку она дает
представление о важности социокультурного
контекста для научного содержания.

American Scientist

Пролог

 

Изобретение будущего

 

 

Не так уж давным-давно в не такой
уж далекой-далекой галактике… [1]

 

 

16 июля 1909 года. С оглушительным шумом космический летательный аппарат Его Величества «Викториес» торжественно поднялся в ярко-синее небо, величественная колонна из серебра и золота с трудом балансировала на языке пламени. Его Величество, сам король Эдуард VII, проделал весь путь до Деканского плоскогорья в Индии, чтобы стать свидетелем невиданного доселе триумфа научно-технической изобретательности. Короля сопровождали премьер-министр Герберт Асквит, президент Королевского общества [2] сэр Арчибальд Гейки, новоизбранный президент Королевского астрономического общества Дэвид Гилл, а также первый морской лорд, адмирал флота сэр Джон Фишер. Авторитетное собрание видных деятелей лишь подчеркнуло историческую значимость этого события. Оно послужило прелюдией к невиданному ранее новаторскому подходу к исследованиям. Такие авторы научно-фантастических романов, как французский писатель Жюль Верн или даже Герберт Уэллс [3], лишь строили предположения, что люди могут попасть на Луну. Теперь же, благодаря совместному опыту инженеров и ученых империи, подобные предположения стали реальностью. Они не были полетом фантазии — все происходило у них на глазах. На миниатюрном посадочном аппарате «Деливеранс», установленном в передней части огромной ракеты, три самых опытных морских офицера Его Величества были готовы отправиться в космос от имени империи и покорить для нее Луну.

Торжественный полет корабля Его Величества «Викториес» стал апогеем более чем 20-летних упорных трудов ведущих ученых и инженеров, направленных на то, чтобы покорить космос и продемонстрировать всему миру превосходство и мощь научно-технической мысли Британии. Впервые эта идея была озвучена летом 1888 года на ежегодном собрании Британской ассоциации содействия развитию науки в Бате. Пост президента общества в то время занимал выдающийся инженер сэр Фредерик Брамвелл, и на банкете после собрания он принялся рассуждать о расстоянии, на которое можно запускать ракеты в космос. Его интересовали тяжелые снаряды как таковые, и всего двумя годами ранее он выступил с речью на эту тему в Институте Бирмингема и Мидлендса [4]. Хотя вскоре стало ясно, что подходящие для этой цели снаряды, вне зависимости от их тяжести, еще не созданы, кто-то предположил, что аппарат наподобие ракеты может справиться с этой задачей. Постепенно эта инициатива стала приобретать форму. Лорд Солсбери, премьер-министр и член Консервативной партии в 1888 году, интересовался наукой, поэтому его легко было убедить, что не только полет людей на Луну станет научным прорывом, но и для блага империи будет крайне важно, чтобы Британия добралась туда первой. Возможно, имперские и промышленные конкуренты пока не располагали ресурсами, чтобы справиться со столь грандиозной задачей, но когда-нибудь они у них появились бы. Британии было необходимо заявить о своих правах на Луну и ее ресурсы, прежде чем они оказались бы в руках потенциальных врагов.

По мере того как данная инициатива обретала форму, создавались комитеты, где обсуждался предстоящий грандиозный проект. Военно-морские архитекторы из Королевского института кораблестроения, привыкшие скорее проектировать дредноуты, нежели ракеты, разрабатывали конкурентоспособные планы по созданию космического корабля. Представители Британской ассоциации содействия развитию науки [5] и Королевского общества спорили о том, какое учреждение возьмет на себя ведущую роль, хотя этот вопрос был решен благодаря созданию Национальной физической лаборатории в 1900 году. В 1879 году члены ассоциации обсуждали, будет ли экономически целесообразно воплотить в жизнь аналитическую машину, которую Чарльз Бэббидж [6] спроектировал в 1840-х годах, но так и не построил. Тогда ее стоимость показалась им непомерно высокой, но теперь машина стала необходимостью, и инженеры прилагали все усилия, чтобы не только собрать ее, но и значительно уменьшить ее размеры и дать ей возможность работать от электричества, а не от пара. Химики проводили эксперименты, чтобы найти наиболее практичное топливо, в то время как электрики работали над сложной схемой, которая позволила бы экипажу управлять огромным космическим аппаратом. На осуществление этого были брошены ресурсы, имевшиеся не только в самой империи, но и за ее пределами — расходы оказались колоссальными. Трое морских офицеров, которые собирались рискнуть всем ради империи, прошли строгий отбор и тщательную подготовку — только самые дисциплинированные люди могли годиться для такого грандиозного предприятия.

Спустя четыре дня после успешного запуска в космос «Деливеранс», находившийся на передней части «Викториеса», благополучно добрался до Луны, и впервые в истории цивилизации нога человека ступила на внеземную поверхность. Место для посадки выбиралось тщательным образом — им стал хорошо видимый и свободно проходимый участок в Море Спокойствия. Когда трое мужчин выбрались из «Деливеранса» и ступили на поверхность Луны, они ожидали чего угодно. Само собой, при них имелось оружие. Существовала определенная вероятность того, что на этой, казалось бы, безжизненной поверхности все еще можно было обнаружить признаки жизни — возможно, остатки какой-то прежней цивилизации, которая выродилась и исчезла, когда лунная атмосфера улетучилась в космос. Если элементы выродившейся жизни остались, то они вполне могли оказаться враждебными. Селенавты также намеревались разыскать потенциальные ресурсы. Например, имелась ли на Луне вода, спрятанная где-нибудь в расщелинах? Вода стала бы крайне важным ресурсом, если бы Британия когда-нибудь решила основать на Луне постоянную станцию для разработки полезных ископаемых. Но во многом главная цель миссии уже была достигнута. Отныне флаг Королевства гордо развевался над Морем Спокойствия, заявляя всему миру, что Луна принадлежит Британии.

Конечно, ничего подобного на самом деле не произошло, по крайней мере, в этой Вселенной. Но тем не менее в этой истории есть что-то захватывающее. Например, одной из причин сегодняшней популярности стимпанка [7] служит ощущение, что подобные фантазии о современных технологиях, приписанных викторианской эпохе, находятся на грани вымысла и реальности [8]. Мы можем вообразить, как викторианцы пользовались компьютерами с паровым двигателем. Мы также можем вообразить, как представители викторианской или эдвардианской эпох совершали полеты в космос, чего нельзя подумать об их предшественниках. Мы можем представить их частью этого мира, что было бы трудно сделать в отношении пуританского богослова или молодого человека эпохи Регентства. Одна из причин, по которой воображение легко рисует викторианцев на Луне, заключается в том, что они сами могли представить себе это. Казалось, Луна находится в пределах досягаемости викторианцев и до нее почти рукой подать. Не только в произведениях тех авторов, которых мы читаем по сей день, например Жюля Верна или Герберта Уэллса, но и в историях многих других авторов читатели-викторианцы отправлялись в путешествия на Луну и за ее пределы [9]. Забытые нами писатели, такие как Джордж Гриффит [10] или Эдвин Палландер [11], также отправляли своих читателей за пределы атмосферы. К концу XIX века Луна в каком-то смысле стала практически обыденным местом, настолько часто ее посещали авторы научно-фантастических романов, интересовавшиеся наукой.

Разумеется, писатели викторианской эпохи не были первыми, кто задумывался о полете на Луну. Епископ Херефорда Фрэнсис Годвин [12] предавался мечтам о подобных путешествиях в своей книге «Человек на Луне» [13], опубликованной посмертно в 1638 году. В этом произведении он представлял, как летающая колесница, запряженная стаей лебедей, могла бы выйти за пределы атмосферы и добраться до Луны. Вдохновившись этой историей, другой английский церковный служитель, Джон Уилкинс [14], впоследствии уорден Уэдхем-колледжа в Оксфордском университете, а затем епископ Честера, развивал похожий сюжет в своей книге «Открытие лунного мира». Оба священника использовали свои размышления о путешествиях на Луну для популяризации новейших астрономических представлений о множественности миров — взгляда, основанного на теологии и подразумевающего не только наличие множества других миров помимо нашего, но и, подобно нашему миру, наличие в них живых существ. Главное отличие таких историй от викторианских предположений заключается в том, что писатели викторианской эпохи действительно считали, что полет на Луну и за ее пределы вполне осуществим. Их наука уже располагала (или была близка к этому) возможностями для достижения этой цели. Такого мнения придерживались не только авторы научно-фантастических романов. В 1900 году в обществе разгорелись бурные споры о том, как будет выглядеть мир в конце наступившего и по совместительству последнего века второго тысячелетия. Полет на Луну с уверенностью считали одним из тех технических достижений, которые к тому времени уже станут реальностью.

Главной причиной такой уверенности было то, что в этот период начал формироваться новый образ мышления о будущем и его возможностях — фактически тот же, каким мы руководствуемся сейчас, размышляя о будущем. XIX век объединил новые технологии, новые способы получения знаний и новые представления о будущем, чтобы создать мир нового поколения. Всего 50 лет назад большинство людей полагали, что будущее станет естественным продолжением настоящего. Никаких существенных изменений не произойдет. Возможно, через сто лет трон перешел бы другому королю, но никто не думал, что мир станет неузнаваемым. Дальновидные викторианцы, напротив, гордились тем, что жили в эпоху прогресса. Именно эта черта отличала их от остальных. Викторианцы радовались тому, как им удается менять мир вокруг себя, и хвалились тем, что обладают самодисциплиной, позволяющей им воплотить мечты о будущем в реальность. Они возвели деятелей науки и инженеров до уровня небожителей. Сэмюэл Смайлс [15] включил биографии многих из этих людей в свою книгу «Самопомощь» [16], изданную в 1859 году. Более того, он считал, что изучение жизни столь великих людей так же полезно, как изучение Евангелия (поистине шокирующее заявление для Англии расцвета викторианской эпохи) [17]. Представители викторианского среднего класса стекались на промышленные и научные выставки, где они могли посмотреть, как формируется будущее, которое появится благодаря науке и технике. А если увиденного было недостаточно, то по возвращении домой они зачитывались научно-фантастическими романами. Данная книга повествует об этих преобразованиях и людях, которые их совершали, а также о том, как они формировали наш современный мир.

В начале викторианской эпохи сама идея прогресса была совершенно новой и будоражила воображение людей [18]. Молодой Джон Стюарт Милль [19], ставший впоследствии главным философом либеральной Англии, с восторгом писал о грядущих временах:

 

«Практически все уже убедились, что времена несут в себе перемены и что потомки запомнят XIX век как век одной из величайших революций, память о которой история сохранила в человеческом сознании и во всем устройстве общества… Кажется, что отныне людей будут связывать новые узы и разделять новые границы; ибо старые узы больше не будут объединять, а старые границы — ограничивать» [20].

 

По его мнению, только в условиях перемен люди всерьез задумываются о разнице между настоящим и прошлым, а еще — будущим. В основе идеи прогресса и перемен в обществе — того, что все может стать только лучше, — лежало новое понимание перемен в природе. Мир перестал быть статичным. В отличие от старой упорядоченной системы, вечно пребывающей в равновесии, викторианская вселенная обрела некий вектор.

Сторонники небулярной гипотезы [21], впервые предложенной Пьером-Симоном Лапласом [22], утверждали, что Солнечная система не всегда выглядела так же, как в момент сотворения мира. Все началось с облака пыли и газа, которое плавало в космосе и постепенно превращалось в сгустки материи, вращавшиеся, в свою очередь, вокруг плотной центральной массы. За миллиарды лет эта центральная масса превратилась в Солнце, а вращающиеся вокруг него сгустки материи — в планеты. Аналогичный процесс происходил и в других частях Вселенной, когда из туманностей, которые наблюдали Уильям Гершель [23] или лорд Росс [24] в свой гигантский телескоп «Левиафан [25] Парсонстауна» в 1840-х годах, постепенно образовывались новые системы [26]. По мнению сторонников трансформизма — тех, кто верил в идею эволюции, — из космической пыли возникли не только планеты, но и жизнь, которая медленно и постепенно эволюционировала до уровня человека. Решительно настроенные общественные мыслители цеплялись за подобные идеи как за доказательство, что изменения должны происходить и в обществе, так как прогресс является частью надлежащего порядка вещей. Во второй половине века идеи Чарльза Дарвина об эволюции путем естественного отбора наглядно показали викторианцам, что конкуренция и выживание сильнейших являются естественными и абсолютно неизбежными условиями прогресса [27].

Однако у прогресса имелась и обратная сторона. Новая наука об энергии подразумевала, что мир не может существовать вечно. Ожидалось время, когда прогресс остановится. Основной принцип энергетики, разработанный во второй половине века, состоял в том, что он срабатывает тогда, когда энергия передается от горячего тела к более холодному. Однако при этом горячее тело охлаждалось, а холодное нагревалось. В конце концов, когда все во Вселенной достигло одинаковой температуры, данный принцип больше не работал и, следовательно, энергия больше не могла преобразовываться. Ни жизнь, ни прогресс уже не имели места. Так выглядела тепловая смерть Вселенной [28]. В то же время общественный прогресс также нес в себе семена собственного разрушения. Более развитые общества покровительствовали менее приспособленным обществам, которые множились и запускали естественный отбор в обратном направлении. Сам темп современной жизни способствовал нервному и неуравновешенному состоянию людей. Человечеству грозило вырождение. В «Машине времени» Герберт Уэллс описал и тепловую смерть, и вырождение, рассказывая о путешественнике во времени, который столкнулся в будущем с вырождающимися элоями и морлоками по мере того, как он продвигался к концу жизни как таковой [29]. В основе этих научных теорий и романов лежало понимание того, что будущее будет выглядеть иначе, а именно как странный новый мир, который необходимо завоевать и контролировать.

Так или иначе, викторианцев крайне интересовало будущее, которое они изобретали, и то, каким образом оно наступит. Их ожидало техническое будущее, сотворенное наукой и открытиями. Они могли наблюдать, как это будущее создается вокруг них именно таким образом. Новые изобретения вроде телеграфа, телефона и радио подкрепляли это видение будущего, измененного наукой. Еще на заре викторианской эпохи сатирики высмеивали саму идею будущего, полного технических чудес. Они изображали диковинные колесницы с паровым двигателем и летательные аппараты в стиле барокко. Пассажиров доставляли из одного конца империи в другой по пневматической почте. Однако к середине века, даже живя в мире, где использование паровой техники набирало обороты, все больше людей мечтали об электрическом будущем. Они стали понимать, что невозможно говорить об электричестве, не упоминая той роли, которое оно сыграет в построении будущего. Появятся электромобили и электроэнергия, получаемая непосредственно за счет природы. Предполагалось, что именно электричество будет питать летательные аппараты, которые, по представлениям викторианцев, заполонят в будущем небо, а полеты занимали центральное место в будущем, которое ожидали викторианцы.

До сих пор я использовал термин «викторианцы» достаточно непринужденно. Викторианцы, которые являются главными героями данной книги, обладали весьма специфичным характером. Подавляющее большинство из них принадлежали среднему классу и мужчинам. Недаром небольшая художественная зарисовка, которую я представил в начале этой главы, напоминает скорее вырезку из газеты Boy’s Own Paper. Такое впечатление создается потому, что люди, считавшие себя творцами викторианского будущего, предпочитали видеть мир именно таким. Они смотрели на окружающий их мир — тот самый мир, который эти люди перестраивали, — через особую призму: они считали, что он принадлежит, причем по праву, таким же людям, как они сами. Было что-то вполне осознанное в том, как главные герои этой книги меняли свою жизнь и свои порядки с прицелом на будущее. Так выглядела викторианская исключительность на практике — они действительно считали себя не такими, как все. Понимание, что будущее представляет собой в качестве цели для таких людей, как они сами, служило частью процесса по избавлению от собственного прошлого. Они гордились тем, что наделены самодисциплиной, которой не хватало их родителям, бабушкам и дедушкам, и именно эта самодисциплина поможет им создать будущее.

В этой книге говорится о том, как и почему викторианцы переосмыслили будущее и что послужило причиной этого переосмысления. С помощью данной книги мы попытаемся понять, что связывает будущее викторианцев с нами и с нашим воображаемым будущим. Возможно, наше настоящее не очень похоже на то будущее, которое они себе представляли, однако способы, с помощью которых мы предугадываем наше будущее на основе нашего настоящего, очень похожи на те, которые использовали представители той эпохи. Как и викторианцы, мы создаем свое будущее из фрагментов настоящего и считаем, что оно обусловлено научными и техническими достижениями. Что касается нашего представления о будущем, для нас догадки так же значимы, как и факты. Наше будущее основывается как на сюжете «Звездного пути» [30], так и на научной действительности. По такому же принципу рождались представления о будущем в викторианскую эпоху. Их формировали Верн, Уэллс и другие забытые нами авторы, а также Майкл Фарадей [31], Изамбард Кингдом Брюнель [32] и несметное множество забытых экспериментаторов и инженеров. Как и наши фантазии, фантазии викторианцев о будущем предлагали способы решения проблемных вопросов того времени. Однако эти фантазии также были нацелены на конкретный результат. Они указывали, в каком направлении, по мнению викторианцев, они двигались, и описывали маршрут, по которому можно было добиться этого результата.

Реформирование науки и ее институтов занимало важнейшее место в создании будущего, и именно поэтому эта история начинается с борьбы за душу Лондонского королевского общества в первой половине XIX века. Молодые амбициозные реформаторы, пытавшиеся отобрать бразды правления обществом у старой гвардии, доминировавшей на протяжении почти 50 последних лет, хотели превратить его в символ новой, более дисциплинированной науки — науки, четко нацеленной на преобразование будущего. Находясь под руководством Чарльза Бэббиджа и Джона Гершеля, они были убеждены, что только такие, как они, обладают нужными качествами, чтобы изменить науку. Эти люди разделяли мнение своих оппонентов, что наукой должны заниматься прежде всего джентльмены, но при этом у них был совершенно иной взгляд на то, чем именно необходимо заниматься джентльменам, чтобы называться учеными. По их мнению, все дело было в самодисциплине. Они считали своих врагов обычными дилетантами, да еще и продажными. Звание члена Королевского общества должно было присуждаться на основании их знаний, а не связей. В результате научных войн и ожесточенных боев между амбициозными мужчинами, продолжавшихся на протяжении трех десятилетий, возникло новое понимание науки как процесса, требующего специализированных знаний и дисциплинированных умов (другими словами, таких людей, как представители победившей стороны, — по крайней мере, по их мнению).

Новое поколение инженеров отличалось такой же степенью дисциплины и считало, что их практические знания и предпринимательский дух являются ключом к будущему. Такие личности, как Марк Брюнель и его сын Изамбард, или другая пара отца и сына — Джордж и Роберт Стефенсоны [33], прокладывали туннели под Темзой и вписывали в ландшафт железные дороги. На их взгляд, им удалось осуществить задуманное именно благодаря своему непревзойденному практическому опыту взаимодействия людей и машин. Их умение добиваться результатов выработалось в них благодаря упорному труду и усердию. Благодаря газетам они стали героями. Отношения между практиками-самоучками и джентльменами от науки не всегда складывались просто, даже несмотря на то, что их все чаще можно было встретить в одних и тех же местах заседающими в одних и тех же залах. На заре викторианской эпохи они по-прежнему олицетворяли достаточно разные представления о дисциплине и боролись за разное видение будущего. Однако в течение столетия обе группы пришли к общему пониманию точности и методичности. Теперь наука и инженерия зависели друг от друга. В Королевском обществе трудились инженеры-электрики, а в Институте инженеров-электриков — ученые. Их объединяла общая цель, а именно стремление добиться, чтобы с их знаниями считались в политических кругах и давали возможность принимать активное участие в создании будущего.

Одним из мест, где наука и техника все больше казались схожими, были выставки. Ученые вместе с инженерами в равной степени стремились эффектно продемонстрировать свои открытия и изобретения, чтобы продать свое видение будущего. Они выставляли свои работы в таких местах, как Аделаидская галерея в Лондоне и Королевский политехнический институт. По всеобщему признанию, огромный успех Всемирной выставки 1851 года ознаменовал начало эпохи выставок. Люди приходили в Хрустальный дворец в Гайд-парке, как и на последующие выставки в Париже, Вене, Филадельфии и Чикаго, чтобы увидеть творения будущего, как и сырье, из которого это будущее будет сделано. Именно там викторианская публика могла узнать, как будет создаваться, а затем выглядеть будущее. Однако прогрессом также интересовались и пытливые писатели, которые на страницах популярных журналов, таких как Cassell’s и Pearson’s, охотно делились своим видением технического будущего — антиутопическим и утопическим, — которое могли создать эти ученые и инженеры. В конце концов именно это сочетание научного и визионерского представления создало викторианское будущее — и оно продолжает отбрасывать свою тень на то, как мы представляем себе будущее сегодня. На международных выставках и из страниц популярных журналов викторианцы могли наглядно узнать, что принесет им будущее и кто его создаст.

Невозможно обойти стороной господствующую маскулинность этого мира или ее непоколебимое положение в деловой жизни империи. Даже если бы ученые и инженеры не были солидарны ни по одному вопросу, они бы единодушно согласились, что сфера их деятельности — мужское занятие. «Деятели науки» — так называли себя представители нового поколения дисциплинированных джентльменов науки. Понятие «ученый» было придумано для обозначения таких людей в 1833 году, но до последних десятилетий века оно использовалось крайне редко, если вообще использовалось. Однако даже если его почти не использовали, сам факт, что кто-то увидел в нем необходимость, говорит о том, что некоторые люди, по крайней мере, понимали, что наука изменилась и ею занимаются люди с иным типом мышления. Этим «кем-то» в данном случае был Уильям Уэвелл [34], энциклопедист, математик и впоследствии магистр Тринити-колледжа в Кембриджском университете. Он образовал новое слово по аналогии со словом «художник» [35]: «ученый» — это человек, который занимается наукой, так же как «художник» — это человек, который занимается искусством. При этом не стоит забывать, что искусство, как считал Уэвелл, подразумевало работу, выполненную вручную (что скорее ближе к инженерии). Несмотря на то что Уэвелл принадлежал к новому поколению, он пытался в какой-то мере провести границу между собой (как философом) и научными реформаторами, придумав для них новый термин. Его появление служило признанием, что они намеревались сотворить нечто новое с научным миром [36].

Согласно новому видению, деятели науки и инженеры являлись самостоятельными личностями. Вся их работа, все достижения расценивались как заслуги отдельных реформаторов научного мира. Когда Сэмюэл Смайлс утверждал, что «самопомощь является подлинным началом развития личности», он мог подразумевать (и, вероятно, подразумевал) таких людей [37]. Прогресс олицетворял отдельные достижения отдельных людей. «Достоинство и сила государства гораздо в меньшей степени зависят от формы его институтов, чем от личных качеств людей, представляющих эти институты», — считал Смайлс, а «прогресс национальный выражается в сумме трудолюбия, энергии и честности отдельных лиц, в то время как национальный упадок есть сумма праздности, эгоизма и порока отдельных личностей» [38]. Даже когда деятели науки боролись вместе с инженерами за преобразование своих институтов и способов коллективной работы, основное внимание в историях, которые они сами (и другие) рассказывали о себе, неизменно уделялось индивидуальным заслугам. Это были люди, которые добились всего сами. По их мнению, Майкл Фарадей стал «богом химии» именно благодаря тому, что «сочетал в себе бедность и страсть к науке» и отличался неустанным стремлением к совершенствованию, а не благодаря серьезной подготовке, полученной у Гемфри Дэви [39], главного химика Европы [40].

Любого, кто просматривал страницы «Самопомощи» в поисках биографий женщин, добившихся собственных успехов, постигло бы разочарование. В «Самопомощи» о женщинах не говорится ничего. С точки зрения Смайлса, его читателей и мужчин, на которых они должны были равняться, индивидуальное самосовершенствование являлось исключительно мужским занятием. Мысль, что женщина может быть примером для подражания или хотя бы потенциальным читателем, просто-напросто не допускалась. Деятели науки ясно понимали, что их наука — вотчина мужчин. Она требовала качеств, близких к мужским. Только мужчины — и то не все, а лишь с особенными чертами — обладали умом, подходящим для научной деятельности. То, что использование возможностей этих умов на самом деле зависело от невидимого труда целых армий женщин, просто не принималось во внимание. Если женщинам и отводилось место в науке, то только в качестве посредников для передачи знаний, полученных мужчинами. Так, Мэри Сомервилль [41], может, и написала свой труд «Взаимосвязь физических наук», вызвавший бурную реакцию со стороны джентльменов науки, или Арабелла Бакли [42], может, и очаровала детей своей «Сказочной страной науки», но они не создавали ничего нового [43]. Что касается нового поколения ученых и инженеров, то они считали создание будущего не просто мужским занятием, а делом, предназначенным исключительно для мужчин.

Ключевым фактором в этом вопросе была дисциплина. Именно она, по мнению многих викторианцев, отличала женщин от мужчин (или от определенного типа мужчин). Мужчины обладали или должны были обладать самодисциплиной. Они могли контролировать свое состояние. Женщины, напротив, часто находились во власти своей природы, их не признавали готовыми к такой дисциплине, а следовательно, и к получению новых знаний. «История знает так много примеров, когда наши соотечественники благодаря своему упорному труду и энтузиазму проделывали путь от самых скромных степеней до высокого положения и полезного значения в обществе, что их уже давно перестали считать исключительными», — говорил Смайлс [44]. Его биограф Джон Тиндаль [45] считал железную дисциплину ключом к выдающимся достижениям Фарадея в науке. «Под его кротостью и мягкостью скрывалась вулканическая лава», — утверждал Тиндаль. Фарадей «был человеком эмоциональным и вспыльчивым; но благодаря высокой самодисциплине он превратил эту энергию в главный источник и движущую силу жизни, вместо того чтобы позволить ей растрачиваться на бесполезные порывы» [46]. Именно такая дисциплина требовалась, чтобы перевернуть мир с ног на голову и превратить науку в инструмент для преобразования будущего по образцу викторианской эпохи.

И этот образец был имперским образцом. Например, Смайлс совершенно ясно представлял себе связь между наукой и инженерией и укреплением империи. Именно «неукротимый дух промышленности», лежавший в основе викторианской науки и инженерии, «заложил фундамент и способствовал промышленному величию империи как в самой стране, так и в колониях» [47]. Викторианская наука и инженерия развивались для империи и были полностью ее детищем. Ожидалось, что будущее, которое им предназначалось построить, достигнет имперских размеров. На протяжении всего столетия именно потребности империи служили для деятелей науки одним из лучших стимулов для поддержания дисциплины. Вот что сказал по этому поводу валлиец Уильям Роберт Гроув [48]: «Почему Англия считается великой страной? Потому что ее сыновья наделены храбростью? Нет, ибо такой же храбростью наделены и дикари Полинезии. Эта страна великая, потому что храбрость ее сыновей подкреплена дисциплиной, а дисциплина — порождение Науки. Почему Англия — великая страна? Она великая, потому что занимает лидирующие позиции в сельском хозяйстве, производстве, торговле. Какое сельское хозяйство может обойтись без химии? Какое производство может обойтись без механики? Торговля без мореплавания? Мореплавание без астрономии?» [49] Преобразованная наука викторианцев была доведена до совершенства, чтобы удовлетворять требования постоянно расширяющейся империи.

Дисциплина, воплощенная в научной точности и методичности, которые процветали…