Оформление обложки Ильи Кучмы

 

Крестовский В.

Вне закона : роман / Всеволод Крестовский. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2026.

 

ISBN 978-5-389-33960-6

 

16+

 

Роман «Вне закона» Всеволод Крестовский написал в 1873 году. По закрученному сюжету и накалу страстей он не уступает его знаменитым «Петербургским трущобам» и в свое время наделал немало шума, во многом благодаря парадоксальному утверждению автора: «Наказание за преступление — вне компетенции закона».

Притом что Всеволод Крестовский плотно сотрудничал с сыскной полицией, проникал в притоны, участвовал в облавах и обысках, присутствовал при арестах и на допросах, работал в судебных архивах — то есть всячески способствовал торжеству закона, — он был убежден, что суд над преступником вершится гораздо выше. И в своем романе, решая проблему «преступления и наказания», автор позволяет злодеям избежать судебной кары, но приводит их к неизбежному нравственному краху.

В центре действия романа — Платон Вельтищев, игрок и модник, прожигающий жизнь. Полная противоположность своему кузену, деловитому и серьезному Максиму Вельтищеву, женатому на красавице Ирине, за которой волочится Платон. И когда Максим, устав сводить концы с концами в семейных финансах, предлагает разделить бухгалтерию, Платон понимает, что его беспечной жизни приходит конец — этак ведь вскроются все его растраты! Он решается на преступление. И благодаря ловкому адвокату выходит из зала суда свободным человеком.

Однако это только начало. Вслед за тем клубок зла начинает закручиваться все туже — подлость, измена, интриги, шантаж, коварство, ложь, месть. Наказание за преступление неизбежно грядет, и хорошо бы успеть раскаяться, но позволит ли это высший закон?

 

© Оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

Часть первая

I
«Барин спит — не тревожьте!»

Ирина Борисовна из столовой прошла в свои комнаты, а оба кузена направились в кабинет. Уходя, она мельком кинула многозначительный взгляд в лицо того, который не был ее мужем, и этот взгляд, казалось, спрашивал: «Неужели это и в самом деле будет?»

Глаза их встретились.

Платон Васильевич Вельтищев ответил на него беглой мимолетной улыбкой из-за спины своего двоюродного брата, и эта улыбка ясно сказала: «Будьте покойны... ступайте...»

И они разошлись.

* * *

— Так вот, видишь ли, голубчик Платоша, — говорил Максим Григорьевич Вельтищев, положив руку на плечо брата и входя с ним в свой деловой комфортабельный кабинет, — теперь мы с тобою сквитались. Я очень рад! Но... говоря по правде, эти двести пятьдесят тысяч шибко хлопнули меня по карману... Ты знаешь, что из Славногорского прииска я ведь выделил Картонаки да Пупыреву восемьдесят две тысячи.

— Но ведь зато, за исключением моих двадцати паев, вы остаетесь теперь единственным владельцем, — возразил Платон, который на двадцать лет был моложе своего кузена и потому, в силу детской еще привычки, относился к нему со всеми формами внешней почтительности. Максим Григорьевич говорил ему «ты» и «Платоша», как, бывало, говаривал и в те годы, когда держал маленького Платошу на руках, а маленький Платоша, сделавшись тридцатитрехлетним Платоном Васильевичем и ведя уже двенадцать лет общие большие денежные дела и обороты со своим бывшим опекуном, относился к нему на «вы», как и во время о́но, а звал не иначе как «Максим Григорьевич» и только за глаза позволял себе иногда дружески-ироническое наименование «старец».

— Все так, — согласился Максим Григорьевич, — но я никак не рассчитывал, что придется платить тебе по этой сохранной расписке теперь же... Я думал, что ты раньше марта с меня не потребуешь...

— Ах, милый Максим Григорьевич! Мне ужасно совестно, но... что же делать!.. Вы сами знаете, какая нетерпящая крайность! — оправдывался Платон, не без удовольствия ощущая в своем боковом кармане толстую пачку крупных банковских билетов.

— Смотри, брат, зарываешься! — дружески предостерег Максим Григорьевич, покачав своею опрятненькой лысой и седой головой.

— Да ведь нельзя же и без риску! — пожал плечами Платон Васильевич.

— Кто говорит!.. Но риск промысловый не то, что риск биржевой. Лучше держись моего правила: «Богатей медленно» — это вернее будет.

— Не то время теперь, братец!

— Не то время... А в трубу вылетишь — при твоем-то положении в свете, при твоей служебной карьере, — тогда что?

— Я-то?.. А мозги на что?.. Знаете пословицу: «На то и щука в море...»

— «...чтобы карась не дремал», — знаю, голубчик; так вот, и будь карасем, по-моему...

— Нет, уж я лучше предпочитаю быть щукой!

— Я, мой друг, весь век карасем был и точно не дремал; зато теперь триста тысяч неприкосновенных, чистоганом лежат, да помимо того в оборотах, миллионными делами ворочаем!

— И все-таки, значит, рискуете.

— Мой риск — не твой. Пожалуй, рискуй по-моему — внакладе не останешься.

— А я и по-своему, и по-вашему рискую: ведь вот же проект насчет железопрокатного завода...

— А кстати, — перебил его кузен, по-видимому живо заинтересовавшись напоминанием об этом проекте, — давеча не успел я спросить тебя: был ты в министерстве?

— Был! И в министерстве был, и у Картонаки был, и у Гроднянского, и у Розеншпица, и в редакции у Цемша был, — одним словом, у вся эллины и иудеи!

— Ну и что же? — оживленно спросил «старец».

— Прекрасно! В министерстве задержки не будет: там ведь, сами знаете, ваше имя — олицетворенный кредит! Картонаки и Розеншпиц идут в долю, Гроднянский охотно законтрактуется у нас, а Цемш обещал самую деятельную поддержку и агитацию в своей газете... Тысяч пять придется, конечно, заплатить ему.

— Ну уж это как водится! — с оттенком какого-то презрения махнул рукою Максим Григорьевич.

Подали кофе.

«Старец» подошел к изящно инкрустированной шкатулке и достал из нее сигару.

— Постойте, братец, не закуривайте! — с живостью остановил его Платон Васильевич. — Я вчера, по случаю, добыл себе на пробу сотню превосходных сигар и доволен как нельзя более! Розеншпиц рекомендовал. Я уверен, что вам понравится. Вот попробуйте-ка!

И он, вынув из портсигара совсем уже готовую, обрезанную регалию, предупредительно подал ее своему кузену.

Максим Григорьевич имел обыкновение, куря сигару, сильно увлажнять и растрощивать между зубами ее конец. Посмаковав предложенную регалию, он, после первых же затяжек ароматным дымом, поморщился и отложил ее в сторону.

— Нет, брат, не нравится мне твоя сигара, — заметил он при этом кузену.

— А что так? — спросил Платон с какою-то странной озабоченностью.

— Да и на вкус как-то не того... горечь в ней какая-то странная, и вообще... не нравится.

— Нет, да вы кури́те! Это, может, вам только так вначале показалось или попалась скверная, — убеждал «старца» Вельтищев. — Не хотите ли, я вам дам другую?

— Нет, спасибо... может, и в самом деле, так только показалось или это у меня нынче во рту скверный вкус какой-то... Я ведь вообще как-то все болен в последнее время.

— Бывает, — заметил Платон Васильевич.

— Вероятно, так, — согласился «старец» и снова взялся за оставленную сигару.

— Ну, однако, что это мы все о делах да о делах!.. Поболтаемте лучше о чем-нибудь о веселом! — развязно воскликнул Платон Васильевич, садясь подле «старца», который покойно погрузился в мягкую оттоманку, стоявшую против камина.

Вельтищев-старший, куря предложенную ему сигару, благосклонно-тихою улыбкой ответил на предложение Вельтищева-младшего.

— В прошлую среду, в опере, вы не заметили в бельэтаже новую рыжую? — тем же развязным тоном продолжал Платон.

— Не охотник я до ваших рыжих! — слегка, но благодушно поморщился «старец». — В наше время цыганки лучше были, да и за теми я не больно-то гонялся... А вот ты скажи-ка мне лучше, как твои-то дела?

— Которые? — улыбнулся Вельтищев.

— Да насчет Коробовой... Я слышал стороною, ты заставил ее разъехаться с мужем?

Платон Васильевич слегка нахмурился.

— Да, я желаю этого, — ответил он, немного помедлив.

— И для чего это тебе нужно было — не понимаю! — пожал «старец» плечами.

— Для того, что этот муж, как глупая пешка, стоял на моей дороге.

— Резон! — усмехнулся кузен. — Свертеть голову молодой бабенке...

— Мне так нравилось, — перебил с легким неудовольствием Платон, — я так хотел, и наконец... наконец, я люблю эту женщину!

«Старец» усмехнулся на это, как на вздорные и пустые речи.

Зная и любя своего кузена, он был убежден, что этот человек, в сущности, никого и ничего не любит, да и любить не может.

Они замолчали.

«Старец» сосредоточенно курил сигару и задумчиво глядел своими тихими, голубыми глазами в огонь камина. Нетронутая чашка кофе остывала перед ним на маленьком столике.

Платон, поднявшись с оттоманки как бы в ожидании чего-то, ходил неслышными шагами по мягкому ковру, сплошь покрывавшему паркет этой комнаты, и по временам искоса посматривал на брата острым и внимательно наблюдающим взглядом. Молчание это длилось минут десять.

Сигара была докурена уже до половины.

Вдруг «старец» сделал какое-то порывистое и как бы вынужденное движение, словно бы силясь подняться, и тихо закряхтел болезненным стоном.

Платон вздрогнул, моментально остановился на месте — и все свое чуткое внимание, весь тревожный взгляд сосредоточил на своем кузене.

— Платоша... Платоша... — с усилием прошептал Вельтищев странно коснеющим и заплетающимся языком. — Что это... Господи!.. Как дурно мне вдруг... Платоша... помоги, голубчик...

Платон на цыпочках, неслышными шагами поспешно кинулся к нему.

— Что с вами, братец? — спросил он встревоженным шепотом.

— Дурно... дурно... в глазах темно... мутит в груди... в голове что-то, — бормотал «старец» все более слабеющим голосом и, как слепой, ощупью простирал вперед руки, словно бы ища чего-то. — Воды... воды мне! — выговорил он с усилием, надсаживаясь грудью. — Только тсс... осторожней... чтобы жена не знала... молчи... не говори ей... испугается... не тревожь... это пройдет ведь...

— Пройдет! — успокаивал кузен. — Вы, должно быть, лишнего что-нибудь скушали за обедом... это простые спазмы... вы прилягте-ка, а я вам сейчас воды подам...

Но «старец» был уже в бессознательном состоянии. Платон одною рукою прислонил к своей груди его голову, а в другой держал его повисшую руку.

Максим Григорьевич изредка конвульсивно и тяжело подергивался, но вот он широко раскрыл свои уже безжизненные, потухшие глаза, — нервная судорога в последний раз искривила мускулы его гладенько выбритого лица; глаза опять захлопнулись, и... вслед за тем весь стан его как-то оселся и голова тяжело повисла на руку кузена.

Вельтищев продолжал стоять над ним все в том же положении, поддерживая его тело.

В комнате царствовала глубокая тишина. Только бронзовые часы на камине чуть слышно отчеканивали секунды да изредка каменный уголь потрескивал в пылающем камине.

«Однако как он быстро холодеет! — мысленно сказал себе Вельтищев, чувствуя, как под его ладонями начинает охладевать голова и рука его кузена. — Но точно ли?..»

Он бережно опустил голову «старца» на спинку оттоманки. Пощупал пульс — неслышен. Внимательно приложил ухо к груди, послушал с минуту — не бьется.

Очевидно, дело уже было кончено.

Вельтищев поднялся, провел по лицу руками и потянулся, словно бы от чрезмерной усталости.

Пройдясь раза два по комнате, он неторопливо огляделся вокруг, как бы соображая, что теперь следует делать.

Взгляд его прежде всего отыскал на ковре окурок сигары, выпущенной в первую минуту дурноты обессиленными пальцами покойного.

Вельтищев бросил его в жарко пылавшие уголья и не сводил с него глаз до тех пор, пока тот не сгорел окончательно. Затем он тщательно смахнул носовым платком и развеял по полу пепел, оставшийся на ковре в момент падения сигары.

«Начало сделано — и след заметен, — подумал себе Вельтищев. — Теперь что же еще?»

Сегодня перед обедом, сводя с кузеном некоторые счеты по общим их громадным оборотам и предприятиям, он получил со «старца» долг в двести пятьдесят тысяч и возвратил ему его сохранную расписку. «Старец» не разорвал ее тотчас же, потому что вообще не имел обыкновения рвать своих оплаченных векселей и документов, а складывал их, как бы на память или про всякий случай, в особый ящик. Так и теперь: получив с кузена, почти перед самым обедом, свою расписку, он не успел ее спрятать в обычное хранилище, а положил пока до времени в бумажник, лежавший у него в боковом кармане. Вельтищев отыскал ее теперь в бумажнике кузена, просмотрел внимательно, чтобы убедиться, точно ли та самая, и, убедясь, переложил ее в свой собственный бумажник.

Затем он достал из кармана покойника связку ключей, выбрал один из них и отпер металлический несгораемый шкаф, где хранилась денежная касса. Осмотрительно вынув из нее две полновесные пачки, он завернул их в ворох газетной бумаги и прикрыл афишами да какими-то счетными делами.

«Однако при этом должна быть у него опись, откуда и сколько изъято, — вдруг домекнулся Вельтищев. — Улика, черт возьми, коли отыщут потом, при описи имущества... Надо отыскать!»

И он, хорошо зная аккуратность систематического старика, бросился прежде всего к несгораемому шкафу. Ожидания, основанные на знании и верных соображениях, не обманули Вельтищева, вследствие чего его поиски продолжались недолго: вскоре он отыскал в этом шкафу уличающую опись, которая была составлена и написана собственноручно покойным кузеном.

«Уничтожить ее скорее!» — было первою мыслью, которая мелькнула Платону Вельтищеву при взгляде на найденную бумагу.

Он было направился с нею к камину, как вдруг остановился, когда рука его готова уже была швырнуть документ в жаркие уголья.

«Нет, лучше сохранить у себя, про всякий случай, — передумал он в это мгновение, — может, еще и самому пригодится... Я ведь не знаю, откуда и сколько изъято... могут встретиться какие-нибудь недоразумения, вопросы, сомнения... Надо будет все это тщательно пересмотреть и проверить... Лучше пока припрятать ее...»

И, развернув добытые пачки, он присоединил к ним опись, после чего опять завернул и прикрыл их прежним порядком.

После этой операции шкаф был затворен, а связка ключей сунута в карман покойника.

При этом движении труп покачнулся.

Моментально и с ужасом отскочил от него Вельтищев на середину комнаты.

«Неужели жив еще?» — тревожно подумалось ему, когда через несколько мгновений рассеялся безотчетный панический ужас.

Он со страхом и опасением несмело поднял глаза на мертвого. Но тот полулежал недвижно в самой покойной и естественной позе, как будто и в самом деле заснул на часок после обеда.

«Фу, какое ребячество!» — мысленно укорил сам себя Вельтищев и крупными глотками выпил большой стакан воды, чтобы окончательно утишить минутную вспышку своего волнения.

Оправившись и приведя все в порядок, он осторожно вышел из кабинета, притворив за собою дверь, и отправился на половину Ирины Борисовны.

* * *

На звук его шагов отпахнулась тяжелая портьера, и на пороге появилась изящная фигура Вельтищевой. Это была женщина лет тридцати восьми, уже блекнущая, но все еще красивая. Пожирающий, нетерпеливый взгляд ее тревожно и трепетно остановился на лице кузена. Сильное волнение, и страх, и ожидание смутными тенями пробегали по всем чертам ее физиономии.

— Ну?.. ну что? — нервно схватив его за руки, чуть слышно спросила она голосом, обрывавшимся от внутренней тревоги стольких чувств и ощущений.

— Кончил, — ласково кивнул он ей, как бы лаская и гладя ее успокаивающим взглядом.

— Что кончил? — машинально повторила она, не совсем ясно давая себе отчет в произнесенном им слове.

— Успокойся, мой друг, все кончено, говорю тебе... Ты вся дрожишь... Да что это у тебя такие холодные руки?.. Фу, моя милая, больше мужества! Больше силы!

— Что с ним?.. Говори, что с ним? — не слушая его, повторяла она все тем же задыхающимся шепотом.

— Ничего. Он спит, очень покойно и больше уже не проснется.

У Ирины Борисовны вдруг опустились руки и лицо побледнело еще более.

— Да успокойся же, — настойчиво, твердым и даже строгим тоном сказал он ей и, бережно взяв ее за талию, отвел в покойное кресло. — Теперь не время еще, или иначе можно сразу испортить и погубить все дело.

Она автоматически позволила посадить себя и, словно бы очнувшись, закрыла лицо руками.

— Ну, успокойся же и выслушай... постарайся понять, что я буду говорить тебе, и выполни в точности, — начал Платон Васильевич, опустясь перед ней на колени и крепко сжимая ее похолодевшие руки. — Слушай же, дорогая моя: теперь я уеду и возвращусь вечером, часов в десять... Ты по крайней мере еще часа полтора не выходи из этой комнаты, никому не подавай никакого вида... чтобы никто не догадался... Это необходимо, говорю тебе... Через полтора часа можешь войти в кабинет, а еще лучше дождись, когда придут и скажут тебе. К тому времени либо Демьян, либо конторщик войдут будить его... понимаешь?.. Так будет естественнее, проще... Тогда можешь все эти истерики, крики, слезы, обмороки — все что угодно! Но до тех пор, бога ради, постарайся выдержать себя... будь тверже!

— Страшно!.. — вся дрожа, прошептала Ирина Борисовна.

— Полно! Не думай об этом!.. Лучше думай и радуйся, что мы теперь у цели, что все состояние — твое и никто уже не отнимет его у тебя... никто!.. Ну, думай... думай обо мне, о любви, о нашем будущем... Ведь полтора часа, только полтора часа каких-нибудь! От этого, говорю тебе, все, все теперь зависит!

Ирина Борисовна бодро встрепенулась.

— Хорошо, — сказала она, подавляя в себе свои гнетущие впечатления. — Я выдержу... я буду спокойна и не выйду отсюда.

— Ну вот и молодец! — ласково ободрил ее Вельтищев. — А теперь вот что: дай мне какой-нибудь платок, или сак, или что-нибудь такое...

Она достала с рабочего столика изящный и вместительный сафьяновый мешок и подала его кузену.

— Теперь прощай пока и помни же, как действовать!.. Не забудь послать за доктором, — напомнил он, нежно и крепко целуя ее руки, и вслед за тем тихо скрылся за портьерой.

* * *

Пройдя в кабинет, он бережно уложил в мешок отобранные пачки.

Он старался не смотреть в ту сторону, где стояла оттоманка, и вместе с тем взгляд его порою как-то невольно, вопреки его собственному желанию, косил на это роковое место. «Старец» полулежал все в прежнем положении. Тухнущие уголья кидали багровые, перебегающие блики на его мертвенно-бледное лицо и на голый лоб, и эта игра света как будто придавала ему какую-то жизненность; от этого он еще более походил на спящего человека.

Вельтищев взял мешок и осторожно, на цыпочках, вышел из кабинета.

В столовой он столкнулся в дверях с камердинером Демьяном и конторщиком, который шел с какой-то бумагой.

Те почтительно посторонились.

— Куда вы? — спросил их Вельтищев, которого внутренно покоробило от этой неожиданной встречи.

— К барину... с бумагой.

— Барин спит... не тревожьте, — предварил он обоих, сумев придать своему тону полное и, так сказать, обыденное спокойствие. — А что, моя карета приехала? — обратился он тут же к Демьяну.

— Уж с полчаса как у подъезда.

II
Кто этот соглядатай?

— Домой прикажете-с?

— Нет, в Дмитровский переулок! — крикнул Вельтищев своему кучеру, в то время как швейцар самого его подсаживал под руку в карету.

Дверца захлопнулась — и бородатый щеголь тронул вожжами пару породистых красивых рысаков, которые бойко покатили щегольской экипаж по освещенным улицам Петербурга.

Карета остановилась у ворот одного, старой постройки, трехэтажного дома.

Вельтищев взял свой мешок и направился с ним к ступенькам, ведущим из-под ворот на парадную лестницу. Проходя под воротами, он, при слабом вечернем освещении, заметил, как мимо его, словно тень, проскользнула чья-то мужская и как будто знакомая ему фигура. Эта встреча неприятно его покоробила.

Он обернулся — фигура проскользнула за ворота, на улицу.

Постояв мгновенье в колеблющемся раздумье, Вельтищев усмехнулся про себя какою-то злобно-ироническою усмешкой и направился по лестнице.

Но, подымаясь по ступенькам со своею ношей, он слышал — или ему почудилось, — что за ним кто-то следует осторожными, крадущимися шагами.

Он остановился и прислушался.

Звук шагов тоже замолк.

Вельтищев пошел далее.

Но нет, по пятам его решительно кто-то следует, кто-то крадется за заворотом каменной стены этой лестницы.

— Кто там? — резко окликнул Вельтищев.

Шаги притихли, притаились; но ответа нет ему.

Он повторил еще раз свой вопрос, и так как молчание это показалось ему подозрительным, то, оставя на площадке свою ношу, он быстрыми шагами стал спускаться с лестницы.

Кто-то шибко и уже не скрываясь сбежал по ней под ворота.

Вельтищев мельком, но ясно заметил даже прошмыгнувшую тень этого странного соглядатая.

— Мерзавец! — прошипел он ему вслед с презрением и злобой.

Но время ему было дорого, и потому, поднявшись до своей оставленной ноши, он не взошел, а взбежал с нею на третий этаж и дернул за ручку звонка, которая блестела своею вычищенной медью сбоку двери, обитой зеленым сукном, где красовалась под стеклом изящная дощечка, на которой четкими буквами было оттиснуто: «Людмила Сергеевна Коробова».

Молодая и опрятная горничная, услышав этот сильный, порывистый звонок, с полуиспугом и недоумением открыла двери.

— Запирайте скорее дверь! — торопливо и озабоченно обронил он слово девушке, словно бы опасаясь, чтобы лестничный соглядатай силою не ворвался сюда по его следу.

Спустив с плеч шубу, Вельтищев, явно взволнованный, бросился со своею драгоценною ношей во внутренние комнаты.

Его встретила там молодая стройная женщина с белокурой, роскошно распущенной косою и с голубыми глазами, которые из-под длинных ресниц и из-под черных бровей светились каким-то холодным блеском.

— Платон, что с тобой?! На тебе просто лица нет! — с удивлением проговорила она звучным, но тоже каким-то металлически-холодным голосом.

— На! Спрячь это... спрячь... куда-нибудь подальше... поскорее... чтобы никто не знал и не видел! — говорил он, указывая на свою ношу.

Людмила Коробова, не спуская с него глаз, в недоумении пожала плечами.

— После, после... теперь некогда... потом все узнаешь... А теперь пока спрячь мне это, пожалуйста.

Он огляделся вокруг, отыскивая глазами удобное место, и, недолго думая, сунул мешок под тюфяк роскошно драпированной постели.

— Пусть полежит тут... ты не тронь его... Я потом зайду и возьму, — говорил он торопливо и как-то отрывисто.

— Да сядь ты и успокойся! — ласково тронула она его за плечо.

— Да, да... мне надо успокоиться... Я устал, очень устал сегодня... Дай мне стакан лафиту... это подкрепит меня несколько.

Выпив вино, он изнеможенно опустился на диван и полуприлег на нем.

— Ну, рассказывай же мне, что все это значит? — участливо и любопытно присела она к его изголовью.

— После, потом! — махнул он рукою с нервным движением в лице. — Теперь мне надо отдохнуть... Я сильно измучен... может быть, засну... В три четверти десятого ты разбуди меня; но только, бога ради, никак не позже!

Людмила Сергеевна ответила на это кивком головы и тихо вышла из комнаты.

* * *

Ровно в три четверти десятого ласковая рука красивой женщины осторожно разбудила Вельтищева.

Людмила Сергеевна вполне надеялась, что теперь он разрешит ее нетерпеливое любопытство и откроет причины своего волнения, но Платон Васильевич встал какой-то сумрачный, кислый и, почти молча простившись с нею, тотчас же оставил ее гостеприимную квартиру.

Он уже спустился на нижнюю площадку, как вдруг в полусумраке довольно слабо освещенной лестницы заметил притаившуюся в углу фигуру человека, закутанного в холодное пальто. Отсутствие мехового воротника заменялось у него кашемировым кашне, из-за которого выглядывало болезненно-бледное молодое лицо. Два глаза, горящие, как уголья, страдальчески, но со злобной ненавистью глядели прямо в упор на Вельтищева.

Этот последний запнулся было на мгновение, но выдержал устремленный на него взгляд и, закутавшись в воротник своей дорогой шубы, твердою походкой сошел с последних ступенек.

Молодой человек, под гнетом чувства мучительной нерешительности, крепко стиснул пальцы своих сложенных рук, так что даже суставы их хрустнули, и с судорожным, подавленным вздохом бессильно опустил на грудь свою голову.

III
Жаба

Вельтищев ушел, но беспокойство Людмилы Сергеевны не утишилось с его отсутствием. Оно длилось все время, пока он спал, и теперь достигло наибольшего своего предела. Нынешнее поведение этого человека — поведение столь необычное, его волнение, его смущенность, его неудовольствие, его явное стремление замять всякий разговор, всякую попытку к расспросам — все это казалось слишком необыкновенным и слишком загадочным, чтобы не возбудить в душе Людмилы Сергеевны целый рой сомнений и вопросов. Отчего он приехал такой странный, такой смущенный? Зачем так торопливо и взволнованно приказал девушке поскорее запирать за собою дверь? Что это за мешок, который он счел нужным прежде всего сунуть под тюфяк — в первое попавшееся место, которое показалось ему удобным? Зачем не велел трогать, не велел прикасаться к этому мешку, обещая заехать и взять его? Что такое, наконец, в этом мешке заключается?

Последний вопрос казался всего важнее, потому что он сильно затрагивал женское любопытство. Что в нем заключается? В этом-то и есть вся сила, вся сущность, вся разгадка мучительного вопроса. А вдруг он приедет, возьмет этот мешок с собою, и тогда... тогда Людмила Сергеевна, быть может, и не узнает — никогда уже не узнает настоящей сути какого-то дела, в которое ее обещают посвятить со временем, «после», «потом», а может быть, и вовсе не посвятят; а когда мешок будет увезен, то добиться правды будет ей уже трудно, если даже не окончательно невозможно.

Соблазн был слишком велик. Евино любопытство слишком сильно подстрекало ее. Поколебавшись с минуту, она подошла к постели и с нервною быстротою выдернула из-под тюфяка вещь, в которой заключалась мучащая ее загадка.

«А!.. Это женская вещь... Стало быть, тут замешана женщина!» — мелькнула ей первая мысль при взгляде на туго набитый мешок, и эта мысль кольнула ее душу смутно ревнивым и озлобленным чувством.

Она уже хотела было надавить пружину стального замочка и удовлетворить своему женски жадному любопытству, как вдруг в прихожей раздался звонок.

Людмила Сергеевна, как пойманная на месте школьница, поторопилась сунуть кое-как мешок на прежнее место и поспешила выйти распорядиться, чтобы, кроме Вельтищева, никого не принимать, но было уже поздно.

— Барыни нету дома, — слышала она голос своей девушки, говорившей с кем-то в дверях.

— Неправда, она дома... Я знаю, что она дома! — возражал ей голос человека, очевидно изъявлявшего твердое намерение войти в квартиру.

— Но уверяю вас... ей-богу, ее нет дома! — настаивала горничная, загораживая дорогу.

— Вздор!.. Пропустите меня!

Людмила Сергеевна из-за двери стала чутко прислушиваться к голосу мужчины: кто б это мог так настойчиво ее спрашивать?

— А хотя б и дома, — продолжала горничная, — но она никого не принимает... она нездорова.

— Здорова ли, нет ли — это все равно! Мне нужно ее видеть.

Брови Людмилы Сергеевны нахмурились. Она узнала этот голос. Приход нежданного посетителя был очень неприятен ей, и особенно в настоящую минуту.

— Ну так я вам скажу, что вас-то именно и не велено впускать! — воскликнула горничная, делая последнюю попытку загородить собою дорогу назойливому гостю.

В это самое мгновение m-me Коробова отворила дверь и появилась со своими нахмуренными бровями на пороге прихожей.

— Что вам угодно от меня? — спросила она посетителя ровным, сдержанным и холодным тоном.

— Видеть вас... говорить с вами! — порывисто кинулся к ней вошедший.

— Нам не о чем говорить с вами... Я считаю, что все наши разговоры уже кончены.

— Людмила!.. Бога ради!.. Я не уйду отсюда — мне нужно... необходимо говорить с тобою... Умоляю тебя!

Красивая женщина пожала плечами и с полупрезрительным состраданием проронила ему:

— Войдите!

Он вошел как был, в холодном пальто, с кашемировым кашне, и словно бы в тяжелом изнеможении опустился на первый попавшийся стул, подперев рукою свою голову.

Людмила Сергеевна стояла перед ним, спокойно скрестив на груди руки, и, глядя на него холодным взором, ждала, что будет дальше.

Гость ее сидел, словно бы стараясь отдохнуть, успокоиться, подавить в себе волнение и собрать свои мысли.

Наконец он поднял на нее грустный взор, горевший лихорадочным блеском. Этот взор как будто искал — есть ли в ее лице хоть малейший оттенок участия и сострадания? Но Коробова стояла все с тем же ледяным спокойствием.

— Людмила, я не могу без тебя... не могу, — проговорил он смутно. — Людмила... вернись ко мне!

— Вам только это нужно было сказать мне? — спросила она в ответ на его просьбу.

— Нет, я много, много хочу сказать тебе! — торопливо поднялся он с места, опасаясь, чтобы она не кончила на этой же фразе его объяснение. — Но прежде всего — я люблю тебя... Знать, что ты бросила меня, ушла от меня, — для меня невыносимо!..

— Чем же я могу помочь тут? — пожала она плечами.

— Вернись ко мне — и я спасен!.. Ты воскресишь меня! Я снова начну трудиться, работать...

— Работать на двух гораздо труднее; тебе одному, я думаю, много легче теперь.

— Что говорить о том, что труднее, что легче! — перебил он. — Будь ты со мною — я бы чувствовал в себе силы на самый тяжкий труд и был бы счастлив до последней минуты моей жизни.

— Признаюсь, я этого не понимаю, — покачала она головою. — К чему мне твой труд, скажи, пожалуйста? Да и что такое труд какого-нибудь технолога? Много ли этот труд приносит в наше время?

— Как — много ли?! Дай мне прежде кончить мое образование — и передо мною тогда открыта широкая дорога! Наш труд теперь нужен — он ценится, он откроет мне и дорогу, и средства.

— Хм!.. — усмехнулась она. — Ты говоришь о «средствах»... «Средства» для меня недостаточны. Мне нужны не «средства», а «богатство» — понимаешь ли, друг мой? — а до богатства какому-нибудь студенту-технологу еще очень далеко.

— И это ты говоришь мне! — с горечью промолвил он, глядя в ее холодные блестящие глаза. — Разве ты была богата, когда шла за меня замуж? Разве ты так привыкла к богатству, к роскоши?.. И для чего ж ты мне не говорила этого полтора года назад?

— Для того, что мне нужно было выйти замуж, — пояснила она, нимало не смущаясь.

— Молчи! — с силою схватил он ее за руку. — Молчи! Не напоминай мне хоть этого-то, если я раз уже простил вам эту гнусную ловушку.

— Валерьян Алексеевич, нельзя ли без трагикомических сцен! — с достоинством высвободила она от него свою руку. — И потом, я бы просила вас выбирать ваши выражения: моя мать и я — мы считаем себя выше всяких «ловушек». Вы забываете, что вы настойчиво просили моей руки, и я только согласилась на вашу просьбу; а если вы обманулись в ваших ожиданиях, то вас никто не просил прощать меня. Вы говорите, что любите меня, — очень сожалею об этом, но чтоб вернуться к вам — нечего и говорить! Я не вернусь к вам, во-первых, потому, что это было бы глупо; во-вторых, потому, что вы, с вашей глупой технологией, пока еще круглый голяк, вы — нищий, заботящийся о куске хлеба, а я нужды терпеть не могу! Я не выношу ее! Ведь вы не могли бы доставить мне ни этих ковров, ни этих бронз, ни экипажа, — так о чем же говорить нам?! Раз, что вы женились, вы хоть воруйте, мне все равно, мне нет дела до ваших путей, но доставляйте жене довольство и комфорт; вы этого не сумели сделать — пеняйте на себя, а меня покорнейше прошу оставить в покое.

Коробов всплеснул руками.

— Господи! И я все-таки люблю такую женщину! — с отчаянием прошептал он, закрывая лицо свое.

— Повторяю: очень жаль, если это правда, — равнодушно усмехнулась она, — но что же делать! Я могу вам посоветовать одно только: постарайтесь поскорее разлюбить меня.

— О, если бы это было возможно! — из глубины души вздохнул Коробов.

— А невозможно, так я бы на вашем месте, чем так-то мучиться да дурака из себя разыгрывать, уж лучше предпочла бы покончить с собою, хотя бы из-за одного только самолюбия.

— Как это покончить? — встрепенулся он, выходя из минутного оцепенения.

— Очень просто: пулю в лоб или дозу стрихнина... да, наконец, и Нева ведь недалеко... мало ли есть способов!

Коробов с ужасом и изумлением, как бы не веря глазам и ушам своим, глядел на женщину, носящую имя жены его.

— А, так вот оно что! — медленно и глухо проговорил он. — Ну так слушайте же! Ваш совет не дурен; но я за него не благодарю вас, потому что и без вас пришел было к той же самой мысли. Да, Людмила Сергеевна, я хотел покончить с собою; у меня уж и револьвер припасен для этого; но... откровенно говоря вам, струсил, духу не хватило в последнюю минуту!.. Во мне еще жила маленькая искорка надежды, что вы не окончательно для меня потеряны, — может быть, от этого-то и струсил я!.. Потом мне пришла другая мысль... не знаю, как она вам понравится... Вот видите ли: с тех пор, как вы переехали в эти палаты, я, тоскуя по вас беспредельно, имел глупость каждый вечер бродить по улице под вашими окнами, в надежде увидеть хоть тень вашу... я мучился, я страдал в эти часы, но все-таки шел сюда, — мне это даже какое-то болезненное наслаждение доставляло: прийти, ходить, и стоять здесь целые часы, и наконец увидеть ваш облик, когда вы на мгновение мелькнете в окне...

— Недостойно порядочного реалиста, — перебив его, с небрежной иронией уронила слово Людмила Сергеевна.

— Может быть, но потрудитесь выслушать.

Он сделал над собою усилие и продолжил:

— Бродя у вас под окнами, я почти каждый раз видел, как к этим воротам подъезжал экипаж, как из него выходил господин... господин Вельтищев. — Последнее слово Коробов произнес, делая над собою тяжкое усилие. — После этого я видел, как иногда в ваших окнах мелькали две тени.

— А после этого? — поддразнила его супруга.

— А после этого... то есть после того, как я смалодушничал в последнюю минуту, готовясь застрелиться, мне пришла другая мысль.

— Без сомнения — покончить прежде с господином Вельтищевым и со мною? — с высокомерным презрением перебила Коробова.

— Первое вы угадали. Да: я хотел покончить с человеком, который разбил всю мою жизнь, отнял у меня мое счастье.

— Pardon, вы начинаете изъясняться рутинно-красивыми фразами: вы знаете, я этого в вас никогда не любила.

Коробов как бешеный вскочил с места. Если фраза его и была на сколько-нибудь рутинно-красива, то она вырвалась у него невольно из души, сама собою, потому что он действительно чувствовал глубокую истину своих слов, потому что действительно пришел откуда-то посторонний человек и незаметно отнял у него все, чем дорога и красна казалась ему жизнь, — и потому-то эта последняя язвительная и ледяная насмешка жены подействовала на него так, как будто он нечаянно прикоснулся к какой-то гадине, к чему-то живому, но холодному и склизкому.

— Что? — обернулась она на него при этом движении. — Уж не хотите ли вы застрелить меня сейчас же? Можете! Но это будет бесполезное и бессильное мщение, потому что, умирая, я все-таки скажу, что вы человек глупый и бесхарактерный.

— Бесхарактерный — может быть, — грустно согласился Коробов, — потому что сегодня у меня не поднялась рука убить вашего любовника.

— И никогда не подымется! Я в этом совершенно уверена. А главное — это совершенно бесполезно: убей вы сегодня Вельтищева, у меня завтра будет другой, а не другой, так третий; но вы — пока вы бедны и ничтожны — вы у меня не будете.

Она вдруг остановилась перед ним и даже очень ласково взяла его за руку.

— Послушайте, я ведь не враг вам, я вовсе не ненавижу вас, да мне и не за что вас ненавидеть, в сущности! — заговорила она спокойным, ласковым и даже кротким голосом. — Ведь если я бросила вас, то это единственно потому, что я не выношу бедности, мы с вами расстались не ссорясь, я, не обманывая вас, прямо сказала, что переезжаю на содержание к Вельтищеву... Я жить хочу!.. Мне — поймите вы! — мне нужен тот воздух, которого вы мне дать не в состоянии... Мы, в сущности, можем остаться с вами друзьями. Если вы меня ревнуете к Вельтищеву, то это совсем неосновательно, потому что я Вельтищева не люблю ни на каплю. Я им только пользуюсь, но... ведь не всегда же мы с вами будем порознь, ведь я ваша законная жена. Пока — я хочу еще жить так, как мне хочется; но... пройдут годы, пройдет молодость, захочется покою, — мы с вами можем снова сойтись... У меня будут хорошие средства; может, и у вас они будут, — мы обоюдно приготовим себе мирную и покойную старость... Смотрите на вещи прямее и практичнее. Хотите вы ежемесячно получать с Вельтищева хорошие деньги?.. Хотите? — я легко могу вам это устроить!

Коробов с омерзением выдернул свою руку.

— Жаба!.. Холодная, склизкая жаба! — гадливо и презрительно произнес он и быстро вышел из комнаты.

Людмила Сергеевна, не ожидавшая столь скорого и решительного окончания этой сцены, в недоумении стояла на одном месте. Она слышала, как, удаляясь, муж хлопнул за собою выходной дверью, и, с полной искренностью пожав плечами, могла произнести только:

— Глупец нелепый! Никого больше не принимать, Палаша! — крикнула она горничной.

— А Платона Васильевича?

— Даже и Платона Васильевича, пока я не скажу тебе!

И m-me Коробова на ключ затворила за собою дверь своей спальни.

IV
Что такое в спрятанном мешке?

Почувствовав себя снова совершенно наедине и удостоверясь, что за нею нельзя наблюдать…