Фаворит. История легенды

 

 

 

Никто никогда не живет полной жизнью, кроме матадоров [1].

Эрнест Хемингуэй. Фиеста

 

 

Предисловие

В 1938 году, после почти десяти лет крупнейшего кризиса [2], главным героем новостей был не Франклин Делано Рузвельт, не Гитлер и не Муссолини. Не стали им также ни папа римский Пий XI, ни бейсболист Лу Гериг, ни бизнесмен Говард Хьюз или актер Кларк Гейбл. Героем большинства газетных колонок в 1938 году был даже не человек. Им был низкорослый, кривоногий скаковой конь по кличке Сухарик.

Во второй половине десятилетия Великой депрессии Сухарик стал в США настоящей культурной иконой, пользуясь таким горячим и всеобщим обожанием, что оно выходило за пределы спорта. Когда он соревновался, его поклонники блокировали местные дороги, приезжали на специально организованных трансконтинентальных поездах «Сухарик экспресс», заполняли под завязку гостиницы и сметали всю еду в ресторанах. Они хранили свои рузвельтовские доллары в кошельках с его именем, скупали на Пятой авеню шляпы с его изображением и играли по меньшей мере в девять настольных игр, где он был главным героем. Настраивать радиоприемники на трансляции его соревнований по выходным стало традицией по всей стране, и слушали эти трансляции до сорока миллионов человек. Его присутствия было достаточно, чтобы побить рекорд посещаемости почти любого крупного ипподрома, и два из трех крупнейших по числу зрителей турнира за всю историю США прошли с его участием. В период, когда население страны было вполовину меньше сегодняшнего, семьдесят восемь тысяч болельщиков пришли на его последнее соревнование, что сопоставимо с аудиторией современных Супербоулов [3]. До сорока тысяч поклонников наводняли ипподромы, чтобы просто посмотреть его тренировку, а тысячи других преодолевали ледяные бури и удушающую жару, чтобы одним глазком увидеть его персональный восьмидесятифутовый вагон. Он скакал над Манхэттеном на громадных рекламных щитах и неделя за неделей, год за годом появлялся на страницах журналов «Тайм», «Лайф», «Ньюсуик», «Лук», «Пик» и «Нью-Йоркер». Его тренер, жокей и владелец по отдельности тоже стали героями, и каждое их движение освещали вспышки фотокамер.

Они пришли из ниоткуда. Маленький конь цвета грязи с вечно согнутыми передними ногами почти два сезона прозябал на самых низкосортных скачках, страдая от непонимания и неправильного обращения. Его жокей, Рыжий Поллард, юноша с печальным лицом, которого еще мальчиком бросили в Монтане на импровизированном «ипподроме», выкошенном в траве посреди поля. До встречи с Сухариком он долгие годы участвовал в боксерских поединках на деньги и терпел неудачи на ипподромах, таскал свое седло по бесконечным городкам, выносил побои до крови на боксерских рингах в захолустье, спал на полу в денниках [4]. Тренер Сухарика, загадочный, практически немой объездчик мустангов по имени Том Смит, был беженцем с исчезающего Дикого Запада, который вынес с собой знания многих поколений о лошадиных секретах. Хозяин Сухарика, бывший кавалерист, рослый и энергичный Чарльз Говард, начинал мастером по ремонту велосипедов, пока не приумножил двадцать один цент до автомобильной империи.

В 1936 году в Детройте, в одно знойное августовское воскресенье, Поллард, Смит и Говард заключили неожиданный союз. Разглядев таланты, спавшие в коне и друг в друге, они принялись за восстановление Сухарика, что принесет ему (и им) славу.

Для команды Сухарика и для Америки начались пять суматошных лет, полных страданий и торжества. С 1936 по 1940-й Сухарик пережил целую полосу неудач, заговор и травму, с тем чтобы заявить о себе как об одном из самых феноменальных атлетов в истории. Наделенный высочайшей скоростью, тактической гибкостью и несокрушимой волей, он проехал более пятидесяти тысяч изнурительных миль по железной дороге, с чудовищным грузом одерживал победы над лучшими скакунами в стране и побил более дюжины рекордов ипподромов. Его непростое соперничество с триумфатором «Тройной короны» Боевым Адмиралом достигло пика в зрелищном матче, который до сих пор многие считают величайшим в истории скачек. Его невероятный, полный препятствий путь к победе в самом дорогом матче мира стал одной из наиболее знаменитых и растиражированных историй преодолений в спорте. Так, в 1940 году, пострадав от тяжелых травм, которые должны были положить конец их карьере, стареющий конь и его жокей вместе вернулись на ипподром в попытке завоевать единственный приз, ускользнувший от них.

А за путем, проделанным маленьким конем и мужчинами, завороженно следили тысячи американцев. Людей привлекал не только успех. Их привлекала история.

Она началась, когда молодой человек сел в поезд, следующий на Запад.

 

 

Часть первая

 

 

Глава первая

Лошади остались в прошлом

Чарльз Говард напоминал громадный несущийся поезд, на который нужно либо запрыгнуть, либо убраться с его пути. Когда он влетал в комнату с сигаретой в руке, люди невольно тянулись за ним, как рыбки за акулой. В 1935 году Говарду было пятьдесят восемь, это был высокий, импозантный мужчина; он носил дорогие костюмы и разъезжал на большом «бьюике». Но секрет был не в его внешности. Он жил на ранчо в Калифорнии, таком огромном, что стоило один раз свернуть не туда — и вы пропали навсегда. Но и не в этом было дело. И не в громком голосе или длинных речах — наоборот, он удивлял своей мягкостью, сердечной и тихой манерой общения. Людей притягивало что-то неосязаемое, то, как он держался. Чарльз Говард излучал какую-то непреклонную настойчивость, и людям казалось, что мир всегда будет исполнять его желания.

В один из дней 1903 года, когда до больших автомобилей, ранчо и богатства было еще далеко, Говард вступил во взрослую жизнь, не имея ничего, кроме того самого чувства предназначения и двадцати одного цента в кармане. Он покачивался в вагоне поезда, который, извиваясь, полз по трансконтинентальной железной дороге из Нью-Йорка на запад. В 26 лет он был красив, обладал прекрасными манерами и живым воображением. Волос у него было гораздо больше, чем могли бы предположить люди, знавшие его позже, а годы, проведенные в седле в военном училище, научили держаться прямо, несмотря на внушительный рост молодого человека.

Говард родился и вырос на Восточном побережье, однако отличался настоящей западной непоседливостью. Он попытался обуздать ее, записавшись в кавалерию, чтобы участвовать в Испано-американской войне [5], однако подхватил дизентерию и так и не успел покинуть тренировочный лагерь Кэмп-Уилер в Алабаме. Уволившись из армии, он устроился в Нью-Йорке чинить велосипеды, увлекся велосипедными гонками, женился и стал отцом двух мальчиков. Жизнь была хороша, но на востоке Говард задыхался, его разум не находил себе покоя. Амбиции влекли его в бескрайнюю новую Америку по ту сторону Скалистых гор. В тот день в 1903 году он больше не смог сопротивляться: оставив позади все, что знал, и пообещав жене Фанни Мэй скоро забрать ее к себе, он сел на поезд, который привез его в Сан-Франциско.

У него с собой были сущие гроши, но он умудрился каким-то образом занять у знакомых достаточно денег, чтобы открыть небольшую ремонтную мастерскую на авеню Ван-Несс в самом центре Сан-Франциско. Там он возился с велосипедами и ждал, когда подвернется что-нибудь интересное.

Интересное подвернулось в виде потянувшейся в мастерскую вереницы мужчин с потерянным видом. Это были эксцентричные личности, у которых было слишком много свободного времени, а в карманах водились лишние деньги, и они спускали пачки долларов на нелепые передвижные средства под названием «автомобили». Некоторые из них впоследствии горько об этом жалели.

Безлошадные повозки только начинали появляться в Сан-Франциско, и их дебют, казалось, обернулся полнейшим провалом — таким, от которого страдают все, кроме разве что историков. Потребители массово шарахались от этого «дьявольского изобретения». А те, кто все-таки вложился в автомобили, становились объектом насмешек и большой доли общественного презрения. В Сан-Франциско в 1903 году конные повозки еще не собирались сдавать свои позиции.

И не зря. Такие практичные на бумаге, в реальной жизни автомобили представляли угрозу для общества: они извергали выхлопы, вздымали клубы пыли, безнадежно увязали в самых безобидных лужах, затрудняли движение гужевого транспорта, а запряженные лошади бежали прочь от оглушительной какофонии автомобильных гудков. Возмущенные законодатели отвечали шедеврами законотворчества: как минимум в одном городе водитель автомобиля должен был остановиться, выйти и зажечь сигнальную свечу всякий раз, когда в зоне видимости появлялась конная повозка. В штате Массачусетс попытались, но, к счастью, не смогли обязать водителей оснастить машины колокольчиками, которые звенели бы при каждом обороте колес. В некоторых городах полицейским дали право обезвреживать проезжающие автомобили с помощью веревок, цепей, проволоки и даже пуль, при условии, что они будут осторожны и постараются не пристрелить самих водителей. Сан-Франциско тоже не избежал этой законодательной волны: рассерженные власти добились принятия постановления, запрещающего автомобилистам заезжать на территорию Стэнфордского университета и во все туристические места, что фактически вывело автомобили за черту города.

Были и другие препятствия. За самый дешевый автомобиль просили в два, а иногда и в три раза больше годовой зарплаты рядового горожанина в пятьсот долларов, а все, что вы получали, — четыре колеса, кузов и мотор. «Аксессуары», такие как бамперы, карбюраторы и фары, приходилось покупать отдельно. Даже завести машину (а тогда их заводили, вращая стартер) было той еще задачей: в отсутствие заправок водители должны были тащить пятигаллонные канистры в местную аптеку, платить по 60 центов за галлон и надеяться, что аптекарь не зальет вместо бензина бензол. Врачи советовали женщинам держаться от автомобилей подальше, пугая медленным отравлением ядовитыми газами. Некоторые храбрые представительницы слабого пола стали носить дурацкие «чепцы с ветровым стеклом»: тканевые шары размером с арбуз с маленьким стеклянным окошком, которые покрывали всю голову, не портя объемные викторианские прически. Еще одним кошмаром была навигация. Первые дорожные знаки в Сан-Франциско появились совсем недавно, их устанавливал предприимчивый страховой агент: в надежде привлечь клиентов, он ставил указатели в пригород, куда автолюбители уезжали, чтобы повеселиться на пикниках вдали от взглядов разгневанных горожан.

Наконец, само вождение было непредсказуемым занятием. У первых привезенных в Сан-Франциско автомобилей был такой слабый двигатель, что они зачастую не могли одолеть холм. Уклон Девятнадцатой авеню бросал настоящий вызов моторам тех лет, и местные часто собирались, чтобы посмотреть, как очередная машина будет силиться взобраться наверх. Вскоре хрупкая конструкция автомобилей и их общая немощь стали предметом насмешек. На одной из карикатур того времени была изображена богатая пара, стоящая на обочине рядом со своей безвременно почившей повозкой. «Богатые бездельники», — гласила подпись.

Там, где жители Сан-Франциско видели лишь неудобство, Чарльз Говард видел возможности. Автомастерских еще не существовало, да их и не могло быть — лишь единицы, считавшиеся безумцами, владели автомобилями. Водителям некуда было идти, когда машина ломалась. Ближайшим аналогом автомеханика был мастер по ремонту велосипедов, а мастерская Говарда была удачно расположена вблизи районов, где жили богатые владельцы автомобилей. Вскоре после того, как он обосновался в городе, они потянулись в его мастерскую.

Говард любил безнадежные случаи: он принял вызов, поковырялся в двигателях и научился их чинить. Вскоре он уже посещал примитивные автогонки, которые устраивали в пригородах, а затем и сам начал принимать в них участие. Первая гонка в США состоялась всего за восемь лет до этого у городка Эванстон, штат Иллинойс. Тогда победитель вырвался вперед с головокружительной средней скоростью семь с половиной миль в час [6]. Но к 1903 году мощность двигателей существенно возросла: в том сезоне участники гонки Париж — Мадрид двигались со средней скоростью 65,3 мили в час [7], что делало автогонки привлекательным зрелищем. Но это же приводило и к астрономическим потерям. Та же гонка Париж — Мадрид сопровождалась таким чудовищным количеством аварий, что ее пришлось прервать из-за «чрезмерного числа жертв».

Говарду стало казаться, что эти «диковины» могут привести его к успеху. Он решился на рискованный шаг: взял билет на поезд, следующий на восток, сошел в Детройте и ухитрился договориться о встрече с Уиллом Дюрантом, управляющим компанией «Бьюик» и будущим основателем «Дженерал моторс». Говард сообщил Дюранту, что хочет заняться этим бизнесом, несмотря на все трудности, и произвел впечатление — так что Дюрант нанял его для организации дилерских центров и найма продавцов. Вернувшись в Сан-Франциско, Говард основал компанию «Пайонир мотор» на правах франшизы «Бьюика» и нашел для нее управляющего из местных. Однако, когда он явился с проверкой, его ждало разочарование: управляющий предпочитал продавать не «бьюики», а неповоротливые «томас флайеры» [8]. Говард отправился в Детройт и убедил Дюранта, что справится и сам. Из кабинета он вышел владельцем франшизы во всем Сан-Франциско. Шел 1905 год, Говарду было всего двадцать восемь лет.

В Сан-Франциско он привез с собой три «бьюика». Рассказывают, что он сперва держал автомобили в помещении своей старой велосипедной мастерской на Ван-Несс, прежде чем перебрался в скромное здание на Голден-Гейт-авеню через полквартала. Тогда к нему переехала Фанни Мэй с детьми — нужно было кормить двух мальчиков, вскоре родились еще двое. Фанни Мэй не мог не тревожить выбор мужа — за два года враждебность жителей Сан-Франциско к автомобилям так и не утихла, Говард не сумел продать ни одной машины.

В 5:12 утра 18 апреля 1906 года земля под Сан-Франциско провалилась от гигантского толчка магнитудой 7,8 балла. Город обрушился за шестьдесят секунд. На развалинах разгорелись пожары, которые слились воедино и понеслись к офису Говарда, поглощая по четыре квартала в час. Водопровод был поврежден, канализационные трубы опустели — тушить пожар было нечем. Лошади, которые должны были тянуть повозки, в страхе носились по улицам, ломали ноги на обломках и падали в изнеможении. Город, где не было других средств передвижения, остро нуждался в транспорте для перевозки пожарных и вывоза подальше от огня раненых, 3000 погибших и 225 000 потерявших кров. Спасающиеся горожане предлагали тысячи долларов за лошадей, но найти их было невозможно. Из детских колясок мастерили каталки, к сундукам прибивали роликовые колеса и тащили самостоятельно. Оставался только один выход. «Мы вдруг осознали, как огромен Сан-Франциско, — писал очевидец событий. — Такие внушительные расстояния могли преодолеть лишь только автомобили».

Владелец трех автомобилей, которые прежде никто не хотел покупать, Чарльз Говард в один момент стал богатейшим человеком в городе. Ему удалось уберечь машины от огня, и он превратил их в кареты скорой помощи. Рассказывают, что он сам сидел за рулем, спеша забрать из руин пострадавших и доставить их к спасательным кораблям в бухте. Вероятно, в его машинах перевозили и огромное количество армейской взрывчатки, которую подрывали, чтобы остановить распространение огня.

19 апреля огонь оттеснил солдат и пожарных к району Говарда. Авеню Ван-Несс в полквартале от его офиса была самым широким проспектом в городе, и пожарные выбрали ее в качестве последнего рубежа. Пока огонь приближался, они выгрузили динамит из машин, разместили его в офисе Говарда и близлежащих зданиях и устроили взрыв до небес, чтобы расширить противопожарную полосу. В тот вечер пламя бушевало на руинах автосалона Говарда и подошло к авеню Ван-Несс. Обессиленные пожарные не сдавались, и, хотя огонь горел еще два дня, он не смог перекинуться на другую сторону.

Говард лишился всего, кроме своих автомобилей, но у него была страховка. Пришедший к нему чек с компенсацией давал шанс безболезненно выйти из бизнеса, однако Говард был уверен, что у него получится убедить жителей своего нового города войти в эпоху автомобилей. Полдела за него уже сделало землетрясение, продемонстрировав бóльшую практичность автомобилей в сравнении с гужевым транспортом. Спустя два дня после катастрофы арендовать конную повозку на сутки стоило пять долларов, а двухместную легковую машину — сто долларов. Все, что требовалось Говарду, — доказать надежность своих автомобилей. Возведя одну из первых временных построек после землетрясения, он загнал туда свои машины и занялся созданием нового имиджа для «бьюика».

Мало кто так хорошо осознавал важность имиджа, как Говард. Пожалуй, этим он был обязан своему отцу, Роберту Стюарту. Сколачивая огромное состояние в родной Канаде, он оказался в центре бизнес-скандала. И хотя его роль в нем до сих пор неясна, его дальнейшие действия свидетельствуют о полнейшем крахе: он покинул страну, сменил фамилию на Говард и провел остаток жизни, скитаясь по дорогим отелям и клубам по всему Восточному побережью. В качестве рода занятий он указывал «путешественник» и больше никогда не имел постоянного жилья и не оставался на одном месте долгое время. Меняя супруг как перчатки, он заработал дурную славу у светских журналистов за то, что избивал одну из своих жен и устраивал публичные скандалы с другими.

Чарльз Говард никогда не был близок с отцом. Ведь он рос среди чопорного высшего света, где репутация решала все, и, безусловно, испытывал на себе последствия семейного бесчестия. Чарльз стал полной противоположностью отца: Роберт Стюарт Говард был богат, а его сын, по-видимому, отказался от привилегий, отправившись в путешествие на Запад почти без гроша в кармане; его отцу не хватало ни мотивации, ни самодисциплины, чтобы спасти репутацию — свою собственную и своей семьи, а Чарльз судил о себе по тому, как он выглядел в глазах других. Это занимало его мысли и граничило с одержимостью, всегда влияя на его решения и направляя по жизни. От природы или через практику, он превосходно понимал, как работает людское воображение и как на него воздействовать. Он умел поставить себя на место другого, и потому в личной жизни был приятным и обаятельным, щедрым и внимательным к людям без всякого притворства. А в жизни общественной он демонстрировал уникальный талант продвигать товар и дергать за ниточки.

Говард знал: чтобы привлечь внимание публики к своим автомобилям, нужно освещение в прессе. Он также знал, что продавцы автомобилей журналистам не интересны — чего не скажешь о лихих гонщиках. Надев шлем для американского футбола, белый шарф и защитные очки, Говард сел за руль и поистине дал жару: он летал в своих «бьюиках» на бешеных скоростях на ипподроме «Танфоран» и взбирался под немыслимыми углами по склонам вершин Дьябло и Гризли, проходил выматывающие проверки на прочность, длящиеся по двадцать четыре часа, и «заезды на выносливость», в которых участники кружили по местным дорогам, пока их замученные железные кони не взрывались или у них не отваливались колеса, — кто продержался дольше всех, выигрывал. Говард каждый год совершал какой-нибудь подвиг: сообщают, что он первым проехал по Долине Смерти и перебрался через заснеженные склоны Сьерра-Невады на машине. Он серьезно рисковал — водители очень часто погибали. Не щадила судьба и сами машины: в финале первого соревнования на экономичность авто в Скаггс-Спрингс радостное празднование сменилось слезами, когда машина-победитель, израсходовавшая наименьший объем топлива, вдруг самовоспламенилась и сгорела дотла. Говард не знал страха и был чрезвычайно успешен, особенно на своем новеньком надежном «бьюике уайт-стрик». А во время, свободное от побед в чужих гонках, он организовывал свои собственные и агитировал остальных агентов «Бьюика» участвовать вместе с ним.

Репортеры обожали Говарда, ведь тот был настоящей находкой: смелый, энергичный, фотогеничный, с хорошо подвешенным языком. Он всегда делал что-то впечатляющее, а после всегда умел сказать остроумное словцо. Так, из руин Сан-Франциско родился идеальный союз: Говард давал прессе повод для яркого заголовка, а пресса давала ему публичность. Он и его «бьюики» превратились в местных знаменитостей.

Там, где пресса не справлялась, Говард и руководство «Бьюика» восполняли недостаток, заполняя город рекламными листами и буклетами, трубящими о каждой победе. Решающую роль в успехе сыграла дальновидность Говарда: он понимал, что победы в гонках на специально оборудованных автомобилях ничего не дают в плане рекламы, ведь потребители не собирались покупать гоночные машины. Поэтому он участвовал в соревнованиях на стандартных серийных моделях, точно таких, какие можно было приобрести в автосалоне. Говард также максимально помогал потенциальным покупателям превратиться из всадников в водителей: учитывая, что практически все клиенты покупали машины впервые, он давал бесплатные уроки вождения. Но что еще более важно — он начал принимать лошадей в счет частичной оплаты нового автомобиля. Так он приобрел бесценный опыт оценки этих животных, который очень ему пригодится в будущем, хотя в те времена он бы посмеялся над самой идеей: «Лошади остались в прошлом, жителям Сан-Франциско нужны автомобили, — писал он в 1908 году. — Я и пяти долларов не дам за лучшего коня в стране».

Усилия окупились. В 1908 году Говард продал восемьдесят пять «уайт-стриков» по тысяче долларов за каждый.

В 1909 году он нанес визит Дюранту. Директор недавно основанного «Дженерал моторс» был доволен: Говард фактически создал один из главных рынков сбыта автопрома в будущем. Одним рукопожатием Дюрант передал Говарду исключительные полномочия продавать продукцию «Бьюика», а также новоприобретенных производителей авто «Нэшнл» и «Олдсмобил» на всем Западном побережье США. Говард начал выписывать автомобили поездами, иногда партиями по триста штук, и печатать рекламу на всю страницу с информацией о заказах и подтверждениях доставки. Вскоре он уже был крупнейшим продавцом в самой быстрорастущей отрасли в истории. Весь Дикий Запад, где некогда жизнь вращалась вокруг лошадей, теперь был усыпан современными сияющими автосалонами Говарда.

Но это было еще не все. Дюрант в очередной раз неосмотрительно ввязался в финансовую авантюру и прогорел. Говард пришел на помощь, одолжив ему, по некоторым сведениям, сто девяносто тысяч долларов. Дюрант отплатил акциями «Дженерал моторс» и щедрым процентом от валовых продаж пожизненно. Говард, всего несколько лет до этого ремонтировавший велосипеды за гроши, вскоре получил сотни тысяч долларов за каждый цент, который привез с собой в Калифорнию.

Превратившись в магната, с середины 20-х Говард начал жить соответствующе. В 1924 году он вложил сто пятьдесят тысяч долларов в создание Фонда Чарльза С. Говарда и основал интернат для детей, больных туберкулезом и острым ревматизмом. Это был первый из многочисленных благотворительных проектов, которые он возглавил. Говард также начал потихоньку радоваться жизни. Увидев, как его старшие сыновья, Лин и Чарльз-младший, пытаются играть в поло черенками от граблей и пробковым мячиком, он вывез с Лонг-Айленда лучших лошадей для поло и отдал их мальчикам, которые станут известными на весь мир игроками. Несколько лет спустя он оборудовал гигантскую яхту «Эрас», собрал команду ученых, и они все вместе отправились в исследовательскую экспедицию на Галапагосы, откуда он привез для зоопарка редкую голубоногую олушу и других животных.

А еще Говард исполнил мечту, которую, возможно, лелеял с детства. Он обнаружил великолепное ранчо, раскинувшееся на семнадцати тысячах акров среди секвой в калифорнийской глуши, в ста пятидесяти милях к северу от Сан-Франциско, неподалеку от Уиллитса — крошечного поселка лесорубов. Во исполнение давней мечты стать фермером Говард купил это ранчо, и, хотя, приезжая по делам в Сан-Франциско, он жил в особняке в пригородном Берлингейме, именно ранчо стало его домом. Несмотря на всю любовь к автомобилям, Говарда по-прежнему привлекала романтика простой жизни Дикого Запада. Он стремился сделать ранчо, называемое Риджвуд, образцовым хозяйством, которое обеспечивает само себя, и завел многочисленные стада овец и крупного рогатого скота, несколько сотен лошадей, молочную ферму, скотобойню и фруктовые сады. Одетый в вышитую рубашку, Говард обозревал ранчо в ковбойском седле верхом на пастушьей лошади. Но совсем отказаться от современности он не был готов и носился по своему озеру на сияющих моторных лодках. Так, на холмах Риджвуда вдали от дел «папаша Говард» наблюдал, как растут его сыновья.

В субботу 8 мая 1926 года Чарльз Говард повез Фанни Мэй в городок Дель-Монте на открытие нового отеля. Пятнадцатилетнего сына Фрэнки они оставили на ранчо. Рано утром в воскресенье Фрэнки взял один из старых отцовских пикапов и отправился с двумя друзьями удить форель. Около 9 часов они с большим уловом поехали назад. Примерно в двух милях от дома на горной дороге Фрэнки увидел на пути большой камень и попытался увернуться. Переднее колесо соскользнуло вниз, и мальчик потерял управление. Пикап полетел прямо в пропасть. Никто не видел, как он разбился.

Друзья Фрэнки очнулись на дне каньона, их отбросило в сторону. Машина лежала рядом, колесами вверх. Добравшись до нее, они увидели, что Фрэнки зажат внизу. Мальчики побежали на ранчо и нашли управляющего. Рядом с Риджвудом нигде не было больницы, самым подходящим был дом поселкового врача — «док» Бэбкок держал наготове несколько коек, чтобы лечить порезы и ушибы местных лесорубов. Управляющий с Бэбкоком поторопились к месту аварии. Врач пробрался через обломки и попытался реанимировать Фрэнки с теми скромными медицинскими инструментами, что у него были. Но было уже поздно. Когда Говарды возвратились из Дель-Монте на специально арендованном поезде, им сообщили, что их сын погиб от травм черепа и позвоночника.

Раздавленный горем, Говард на несколько месяцев закрылся на Риджвуде. Док Бэбкок приходил утешать его и понял, что автомобильного магната мучает вопрос: как лучше увековечить память о сыне? Бэбкок предложил идею — построить в Уиллитсе больницу. Говард взял на себя все расходы и распорядился, чтобы еду для больницы поставляли из хозяйства Риджвуда — полей, садов и молочной фермы. Запряженный вол провел первую борозду в 1927 году, а в 1928-м современная, прекрасно оборудованная Мемориальная больница имени Фрэнка Р. Говарда была открыта. Возглавил ее доктор Бэбкок, а Говард оставался в совете директоров до самой смерти.

Он так никогда и не оправился полностью после смерти Фрэнки. В офисе компании «Бьюик» в Сан-Франциско у него в кабинете висел огромный портрет сына, стоящего на коленях рядом с собакой. Много лет спустя юноша по имени Билл Николс, пришедший на собеседование, между делом спросил Говарда, он ли изображен на картине.

— Думаешь, он похож на меня?

— Да, — ответил Николс.

Когда он взглянул на Говарда, у того по щекам текли слезы.

В 20-е годы Калифорния была неподходящим местом для грешников. Сторонники воздержания подарили Америке «сухой закон», а в придачу запретили и азартные игры. Мужчине нельзя было резвиться с женщинами, а благодаря запрету кабаре он не мог даже посмотреть, как они танцуют. Если бы его застукали в отеле с дамой, на которой он не женат, его имя появилось бы в газетах в специальной рубрике для общественного порицания. По воскресеньям все было закрыто, пойти можно было только в церковь, где звучали привычные предостережения против алкоголя, азартных игр, танцев и всяких шалостей. Когда пасторы в Южной Калифорнии хотели как следует застращать прихожан, они разглагольствовали о «Дороге в ад» — проселочной дороге на юг от Сан-Диего, ведущей в Тихуану. Это был «город грехов», где все упомянутые мерзости, и даже больше, можно было совершать, совершенно не таясь.

Такую рекламу и за деньги не купишь — тысячи американцев каждый день устремлялись к границе.

Несмотря на все обещания геенны огненной, дорога в Тихуану немного разочаровывала: казалось, что путь, ведущий в погибель, должен быть шире. Тем временем это была всего лишь извилистая грунтовая дорога, местами слишком узкая для двух автомобилей, которая тянулась меж зарослей полыни и уходила вниз к мелкой речке на границе. Те, кто путешествовал пешком, обычно могли перейти вброд и поймать «бурро-такси» [9] — повозку, запряженную ослом. Тем же, кто был за рулем, приходилось проезжать по довольно шаткому мостику на дорогу, ведущую прямиком в Тихуану.

Вот там-то и начиналось все веселье. Тихуана, бывшая до недавнего времени сонной деревушкой, превратилась в центр запретных развлечений для всей Калифорнии. На каждый запрет к северу от границы Тихуана предлагала неограниченные наслаждения. Во времена сухого закона треть всего бизнеса крутилась вокруг алкоголя, включая самый протяженный в мире бар (241 фут) в «Мексиканском клубе». Как только в Сан-Диего запретили кабаре, Тихуану заполнили пляшущие канкан девицы. Когда в Калифорнии оказался вне закона бокс, в Тихуане не было недостатка в поединках. Жениться можно было где угодно, когда угодно: предприимчивые свахи приставали к американским парочкам на улице, предлагая связать себя узами брака задешево. Тем, кто отказывался, предлагали по-быстрому оформить развод, а одиноких мужчин увлекали в многочисленные бордели, которые цвели в Тихуане пышным цветом. Город был открыт нараспашку круглые сутки каждый день. Когда в 1929 году началась Великая депрессия, и жизнь американцев теперь ограничивало не воздержание, а нищета, владельцы заведений в Тихуане удерживали низкие цены, так что гости с севера, вольготно прогуливаясь мимо дощатых торговых лавок на Авенида-Революсьон, могли позволить себе во всех смыслах роскошную жизнь: лобстеров на ужин, благородный алкоголь, услуги салонов и танцы. Казалось, здесь царят первобытные порядки: бывший жокей Уод Стадли вспоминал, как однажды посреди пустыни остановился грузовик, полный мексиканских солдат, которые штыками вытолкали мужчину, подозреваемого в изнасиловании, а когда он пустился бежать, принялись стрелять, используя его как живую мишень.

Главным увеселением для туристов в Тихуане были конные скачки, организаторы которых существенно выиграли, когда в США этот спорт переживал не лучшие времена. Соревнования чистокровных верховых лошадей в Америке имели долгую и славную историю, но на пике борьбы с развращенными нравами и азартными играми в первом десятилетии ХХ века несколько скандалов из-за договорных скачек, где были замешаны букмекеры, вызвали волну законов, запрещающих ставки. Результаты были катастрофическими: в начале века по всей стране существовало более трехсот ипподромов, а к 1908 году оставалось лишь двадцать пять, и их количество продолжало сокращаться вплоть до Первой мировой войны. В Калифорнии, центре элитных скачек на Западном побережье, из всех ипподромов запрет пережил только «Танфоран» в Сан-Бруно, да и он был на грани закрытия. Многие жокеи были вынуждены уйти из спорта, продать конные заводы и лошадей. Большинство из оставшихся, особенно на Западе, опустились на более низкий уровень, соревнуясь на обшарпанных ипподромах с прохудившимися крышами, разбросанными по Канаде и тем немногим американским штатам, где скачки не были запрещены.

Для жителей Тихуаны этот запрет был подарком небес. В 1916 году, вскоре после того, как в Калифорнии ставки стали вне закона, в Тихуане открыли ипподром, который сразу же стал прибежищем для американских коневладельцев и любителей скачек. Местечко было так себе — один бывший наездник сравнивал его с сараем, однако, как и все в Тихуане, оно было первым в своем роде — там начали использовать передвижные стартовые боксы [10], пока еще примитивные, а также фотофиниш. А когда голливудская съемочная группа уехала, забыв взять с собой звукоусилительную аппаратуру, хозяева ипподрома прибрали ее к рукам, поколдовали и вскоре ус…