Фрагмент книги «Джорджия»
Стоял конец мая 1917 года, когда Стиглиц написал мне, что выставил некоторое количество моих рисунков углем и акварелей. Моя первая выставка. И последняя выставка для «291». Он закрывал галерею. Война. Я читала эти строки с замиранием сердца. Я бы что угодно отдала, чтобы увидеть свои работы на этих стенах.
Три дня я не расставалась с письмом, носила его в кармане. А потом отправилась домой к банковскому управляющему — это было воскресенье — и умоляла его открыть банк: я хотела снять со счета последние двести долларов и купить билет из Техаса в Нью-Йорк.
Стиглицу я о своем приезде не сообщила.
II
Май 1917 года, Нью-Йорк
Стены в «291» голые, с них уже все сняли. Он поднимает взгляд, и, когда видит в дверном проеме меня, лицо его меняется — расплывается в простой радости, освещается изнутри.
— Джорджия.
Он отпускает тех двоих, с кем разговаривал.
— Вы проделали такой долгий путь, — говорит он. — Я понятия не имел, что вы собираетесь в Нью-Йорк.
— Да, мне следовало вас предупредить.
— Ваши работы сняли два дня назад. Мне очень жаль.
Глаза у него темные, смотрят пронзительно сквозь гнутую раму очков, кажется, где-то глубоко внутри горит огонь; волосы густые, взъерошенные, с проблесками стальной седины. Ему хорошо за пятьдесят, старше меня почти в два раза.
— Где вы остановились? — спрашивает он.
— У подруги. Рядом с Педагогическим колледжем.
Он не сводит с меня глаз.
— Подождите, — просит он.
Уходит в заднюю комнату и возвращается с двумя моими рисунками.
— Садитесь, — указывает на стул.
Я качаю головой.
— Я постою.
Он замирает.
— Вы ведь не уходите?
— Пока нет.
— Хорошо.
Он начинает развешивать мои работы, одну за другой. Мои акварельные небеса, угольные пейзажи каньона с горбатыми фигурками коров, пронумерованные картины голубой серии. Он развешивает их в точности так, как они висели на выставке. Обращается с ними уверенно. Пророк. Предсказатель. Гений мира живописи. Бунтарь. В тесной комнате душно. Я чувствую, как по телу бегут струйки пота, жарко горлу, жарко рукам.
