Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

От составителя

Откуда взялся Лимонов? Его парадоксальная и при этом удивительно цельная личность — загадка, которая занимает читателей и исследователей уже много лет. Лимонов будто и сам изумлялся себе — книга за книгой он препарировал собственную жизнь. Ранняя проза, дневники, письма, собранные в этой книге, позволяют подступиться к разгадке вплотную: здесь Лимонов ещё только становится Лимоновым.

В опубликованных при жизни писателя книгах московский период намечен лишь пунктиром. Харьков, Нью-Йорк, Париж описаны подробно, а Москву он упоминает вскользь, в рассказах и публицистике, но отдельной книги о ней не было. Между тем здесь провинциальный поэт-авангардист превратился в бесстрашного хулигана литературы, сделавшего собственную биографию главным писательским материалом. Борьба с нищетой, погружение в столичную богему, страстный роман с Еленой Щаповой и, наконец, эмиграция — всё это уместилось в несколько стремительных московских лет.

Роман «Москва майская», изданный уже после смерти Лимонова, частично заполняет эту лакуну. Однако действие книги заканчивается до поворотного момента — встречи автора с Еленой, женой успешного художника Виктора Щапова, в которую он без памяти влюбился. Именно разрыв с Еленой болезненно переживает главный герой романа «Это я — Эдичка». В день знакомства Елены и Эдуарда нас подхватывает книга, которую вы держите в руках.

Пора рассказать об истории текстов, которые в неё вошли. Покидая СССР, Лимонов взял с собой дневники за несколько лет, стихи, первые прозаические наброски. Часть этих материалов — прежде всего дневники — он позже, переезжая из Нью-Йорка в Париж, передал молодому учёному из Техасского университета в Остине Илье Левину; другую часть — Вагричу и Ирине Бахчанян, друзьям ещё по харьковским временам, также эмигрировавшим в США. В черновике письма, написанного во время расставания с Щаповой, в феврале 1976 года, есть такие строки: «Прошу тебя, как единственного друга. Для поэта самое дорогое — его рукописи. Сохрани эти два чемодана, что стоят в шкафу — (в одном из них ещё иконы) — сохрани до листочка — ты это понимаешь. Возьми эти чемоданы к себе — не доверяй их никому — никакому Баху или Ирине».

Несмотря на предостережение, при переезде в Париж Лимонов всё-таки доверил рукописи как раз Вагричу и Ирине, и благодаря им тексты дошли до нас. На полях письма другой рукой, простым карандашом сделана приписка: «Именно они и сохранили! IB» (IB — подпись Ирины Бахчанян.)

Архив Вагрича и Ирины Бахчанян был приобретён в 2013–2015 годах библиотекой Хесбурга Университета Нотр-Дам (Индиана, США). Машинописный дневник 1971 года, «Я не хочу быть простым человеком» и несколько писем, приведённых в настоящей книге, происходят из этого собрания.

Вторую часть своих бумаг Лимонов в 1980 году передал Илье Левину. Долгое время этот массив текстов ошибочно разыскивали как «архив Джона Боулта», поскольку так его обозначил в «Книге воды» сам Лимонов:

«Уезжая в 1980 году из Америки, я передал их в архив слависта Джона Боулта из Техасского университета в г. Остин. Впоследствии Джон Боулт передал эти километры рукописей со сквозной нумерацией (я помню, что была там и страница 1235 уж точно) ещё в какой-то университет. Так что они где-то есть, эти километры. Когда неприязнь ко мне как к председателю Национал-большевистской партии[1] рассеется, эту тысячу с хвостом страниц начнут изучать».

Сам Джон Боулт не раз с недоумением отвечал на просьбы исследователей раскрыть судьбу «лимоновских километров» — никаких таких рукописей в его фондах не было. Путаница возникла, потому что рукописями писателя заинтересовался не Боулт, а Илья Левин, тогдашний его коллега, аспирант по кафедре сравнительного литературоведения. Именно он предложил писателю передать бумаги в 1979 году. Спустя три десятилетия, работая над «Книгой воды» в тюрьме, сам Лимонов случайно отправил исследователей по ложному следу, перепутав имя хранителя архива.

Недавно Илья Левин передал хранившееся у него собрание лимоновских бумаг в Центр русской культуры Амхерст-колледжа. В этом томе публикуется несколько писем и фотографий из данной коллекции, рассказ «Автопортрет без Елены», а также 79-я страница машинописного дневника, утерянная в копии Бахчаняна.

Теперь, когда мы проследили путь рукописей, пора обратиться к их содержанию.

Лимонов вёл дневники всю жизнь. Это многие тысячи страниц, что удивительно, если помнить, что помимо них он успел написать более семидесяти книг. Некоторые тетради уже обнаружены, другие ещё предстоит найти, и ни одна до сих пор не была опубликована. В настоящем сборнике читатель впервые увидит часть дневника — с 6 июня по 27 декабря 1971 года[2]. Почему эти месяцы? Дело в том, что Лимонов сам «подготовил» эти страницы для чужого взгляда — перепечатал рукопись, кое-что вычеркнул, кое-что подправил и снабдил комментариями. Поначалу он даже пытался разбить материал на главы, но быстро отказался от этой идеи. О важности текста косвенно свидетельствует и то, что он сохранился в двух экземплярах: в Университете Нотр-Дам и в Амхерст-колледже.

Эти страницы повествуют о знакомстве с Еленой Щаповой, краеугольном событии в жизни Лимонова. К тому времени писатель уже более трёх лет живёт в Москве и прочно обосновался в столичной богеме. Зарабатывает он пошивом брюк на заказ и продажей самодельных поэтических сборников. Именно тогда он перестаёт быть, по собственному выражению, «боязливым неучастником, наблюдателем жизни» (альманах «Апполон-77»). Теперь сам писатель — объект и герой своей поэзии, стремящийся «отстоять свою отдельную странность и право на неё».

Где проходит граница между художественной автобиографией Лимонова и его подлинной биографией — вопрос, который не перестаёт волновать читателей и после смерти автора. Теперь у нас есть шанс увидеть события его жизни «в прямом эфире», а не через призму времени и художественного переосмысления. Этот Лимонов и очень узнаваем, и такого Лимонова мы видим впервые.

Если дневник фиксирует жизнь почти без фильтра, то следующий текст сборника показывает, как Лимонов начинает эту жизнь перекраивать. Незаконченный рассказ, названный нами «Автопортрет без Елены», — ранняя попытка автофикшна. Текст построен в форме дневника, но даты в нём даны абстрактно («31 весны»). Рассказ полон хронологических противоречий, из-за которых его сложно датировать: так, некоторые события указывают на 1968 год, а другие позволяют думать о 71-м. Вагрич Бахчанян выписан в рассказе под именем «Н-ов». Появляется и некая «Лена» — привлекательная соседка по коммуналке, но сложно сказать, навеян ли этот образ Еленой Щаповой, или она ещё не появилась в жизни Лимонова на момент написания текста. В любом случае рассказ обрывается припиской «Нет нет — так писать нельзя. Чрезмерно быстро. И нет стиля дневникового».

Но отброшенный метод не пропал. Третье произведение сборника — «Я не хочу быть простым человеком» (1972) — уже более зрелое и объёмное, балансирует между дневником и художественной прозой. Параллельно с работой над этим текстом Лимонов вёл и настоящий дневник, где 24 августа 1972 года, на странице 2229, отметил: «Сегодня я спал мало. С 4х часов до пол-девятого писал на больших листах не то роман, но что-то такое. Проснулся. Дождь. Письма от масеньки нет. Зато дождь. Не жарко — хорошо. Грустно, грустно быть выдающимся в ермолке и с усами».

В этом «не то романе» нет второстепенных эпизодов: встреча с любимой после долгого расставания также важна для автора, как описание обеда. Всё подчинено одной цели — всепоглощающему самоанализу, в котором автор пытается найти ответ, почему он «герой, а все иные — нет».

Не найдя ответа, Лимонов резко заканчивает этот экспериментальный текст, в котором звучат идеи и интонации, позднее полностью раскрывшиеся в его зрелых произведениях.

Особняком в сборнике стоят письма к Елене Щаповой. Если первые произведения показывают зарождение их романа, то эта переписка переносит читателя на 10 лет вперёд. После тяжёлого разрыва 1976 года, переживание которого Лимонов описал в «Это я — Эдичка», отношения возобновились, и с 1979 по 1983 год Щапова и Лимонов снова были вместе. Большая часть переписки тех лет уже опубликована в книге Елены Щаповой «Письма любви»[3], однако ряд писем туда не вошёл; именно они представлены в сборнике. Эти тексты служат своеобразным эпилогом к их отношениям, начало которых мы наблюдали в «Дневнике» и «Я не хочу быть простым человеком».

И здесь пора вернуться к вопросу, с которого мы начали.

Откуда же взялся Лимонов?

Ответ он дал сам в «Я не хочу быть…»: «Лимонов — создал Лимонова. Лимонов написал Лимонова».

Он и был своим главным автором — человеком, который непрерывно записывал, моделировал и проживал себя одновременно. Значимым импульсом в этом процессе стала его любовь к Елене Щаповой. Подтверждение тому — запись в дневнике 30 августа 1972 года [стр. 2251]: «А между прочим — я твоё произведение. Ты меня таким сделала. Вот бери меня пожалуйста и пользуйся теперь. Сама сделала. Вот и бери». Стремясь соответствовать Елене — а точнее, созданному им же идеалу, — Лимонов всё настойчивее хотел «создать из себя тип человека и литературного героя».

Собранные в этой книге тексты позволяют увидеть, как в ранних дневниках и первой прозе кристаллизовалась личность, которой суждено было через несколько лет взорвать русскую литературу.

В конце книги читателя ждут комментарии Даниила Духовского — литературного секретаря и друга Лимонова. Подробный путеводитель по людям, местам и обстоятельствам, без которого многое в этих ранних текстах осталось бы непонятным.

Денис Изотов

Машинописный дневник 6 июня – 27 декабря 1971 года

6 июня

Был у Неизвестного 4 часа работы, беседа1. «Ты должен быть один. Ни с кем не кооперируйся. Кто говорит мы тот сука. Ты должен быть один. Вот я остался один. «Дождь. Зелень. Поиски мастерской. Правые и левые все, а я не тот и не тот. Послал премьера на хуй». Мои книжки — Грузия — Новосибирск, одна — братья Стругацкие. «Человек и машина» — куски из серий Платон, Эмпедокл, Дантовский ад.

Вечером поиски цветов: День рождения Киры Сапгир. Гости: Брусиловские, Лена Щапова, Щапов, некий Вальтер, Ирена, Лариса, Холин, Квятковский, Алёна и Антонио, Цыферов, Саша Петров с женой. Медовые глаза Щаповой. Предложение в воскресенье на дачу читать стихи.

7 июня

Сапгир и Елена у нас. Бахчанян. Звонки от Штерна, где собрались Гробман, жена Окуджавы, Бачурин, Кабаков2. /22 июня — день рождения Елены-«Козлика» Лены Козловой, жены Щапова, маленького богатого старичка.

Живу. Жду встречи, с мужчиной? с женщиной, с некоей группой лиц? Но жду. Дошёл до места жизни где можно ждать. И есть много надежд.

____

Купил жене модные очки за 15 руб. и отослал. Два письма от матери. Разорвал. Пишет одно и то же, раздражает.

____

Всю жизнь меня будет сопровождать восторг мазохизма. Человек-психопат человек сумасшетший — вот мой герой. Вот он одинокий в своём грубом тяжёлом народе, бедный интеллектуал и неврастеник, герой сумасшетший, тонкий утончённый, благоухающий. Исключение. Элита. Вот он каков. Гонимый. Чтоб он мог сделать! Но…

14 июня

Целая цепь приключений. Утро. Стакан вина. Яишница. Она оставила. Уходила с сумочкой на работу. Лежал и оставался. Иду куда глаза глядят. /А всего-то выпили вместе/ Холодно. Чужая куртка. В кармане 5 рублей. Русская вышитая рубашка3. Русский человек. Размышления. Иду не тороплюсь. Керамический завод. Почему? Она пошла сюда. А как я попал сюда? Ждать? Нет.

Иду назад. В двух шагах сзади об асфальт огромная черепица. Даже не пошевелился. Кто бросил, или ветер? Куда-то звоню в будке. Лениво. Вдруг из «Волги» зовут — Эдик! Подхожу. Сажусь он и жена. Он — кто? Вспоминаю — думаю. Алик Буданов /когда-то на одной из квартир — сын квартирной хозяйки/.

Оказывается — он Эдик — фотограф Сидура скульптора4. Разговариваем. Он отвозит жену и едет на работу. Дом культуры авио-чего-то. Фотолаборатория. Душно. Комнатки. Выводит меня из лабиринтов клуба. Запах туалетной. Списки избирателей. Вчера выборы. Он остаётся. Лысый улыбающийся в красной рубашке. Я ухожу. Иду, сворачиваю не там где надо, иду-иду. Возле Казанского вокзала. Меня окликают — вы меня не помните — женщина с дочкой. Вы у нас читали. Вот у нас один мальчик двенадцати лет пишет стихи. Я вам сейчас прочту. Читает. Что Вы скажите? Что-то о звёздах которые как русалки. И вообще-то не очень плохо. Что-то говорю. Об опасности испортить ребёнка литературой. Потом признаётся что это стихи её дочери. И дочь стоит рядом. Ветер. Прощаемся. Ухожу. Думаю какая чепуха эта жизнь. Вот куртка на мне — тоже чепуха. Волосы разлетаются — и это чепуха. По ул. Маши Порываевой. Ветер. Сломаный старый дом. Одинокая дверь на самом верху. В скверике десять пьяниц просравших свою жизнь. Пыль. По Садовому направо мимо Склифосовского. Женщина спрашивает где тут стоматологическая поликлиника. Я думаю. И как я нелеп в этот момент. Стою. Мужчина говорит ей — «Да ладно, идём». Пивная палатка. Смотрю на свои туфли. Хочется купить иные новые. Захожу в обувной комиссионный. Вхожу. За углом «Бутербродная», пива там нет. Люди разливают водку. Иду дальше. В кинотеатре «Форум» гадкий фильм5. А то б выпил там и пива. Дальше иду. Иду. Лихов переулок. Захожу. К счастью Димы нет.

Без даты

То что я догадываюсь, что дела у них у всех липовые так это точно. Один я занимаюсь настоящим делом и веду настоящую жизнь. Всё иное — ложность и суета. Всё иное в моей стране кроме меня — глупость и издержки. Нет не стихов хочу я. Жизнь мне хочется запечатлеть.

Вчера звонит Генрих и приходит с красивой рыжей огромной 19-летней особой. Люда Романова. Очень эффектна. Рыжая грива рассыпанное мышление6. Едем к Лене Щаповой. /осторожно напросился/ Лены нет, должна скоро быть. Я много пью. Щапов уходит. Генрих пьянеет. Галя Брусиловская. Танцы. Лена. /Я опрокидываю целый стол хрусталя всё вдребезги7/ Все уходят. Я Елена и Собака в сквере возле Ново-Девичьего монастыря /20 шагов от дома/. Вокруг лунной поляны с лаем пёс и мы кругами. Отвёл домой. Стоит муж. Мне она говорила что-то вроде того что давно желает познакомиться или же давно любит /фу какая чепуха/. Мне приятно. По дикой своей гордыне не отставая от Генриха купил 2 бут. вина, чем истратил последние деньги. Идти? Куда? Как? Ночь. Заполз в кусты. Лёг и проспал до 4-х часов. Утро. Монастырь. Пруд. Летают утки. Иду пешком до самого центра. Жду когда можно будет зайти к Саше в этот пресловутый писательский дом. Долго жду. Падая от усталости. Захожу. Он ещё не ушёл. Давлюсь рыбой и сплю жестоко.

17 июня

Итак разберёмся же что такое происходит без опасения что нас кто-либо прочтёт. Это уже всё равно прочтёт не прочтёт. Мы попытаемся наговорить себе под диктовку что-то вроде исповеди, если она вообще возможна, исповеди, или по крайней мере моих понятий о моём теперяшнем положении.

Допустим я очнулся. Допустим я до сих пор спал в моём фанатизме, в моём упорстве спал. И что ж я вижу. Я в Москве, я поэт. Почему я поэт, почему я в Москве. Ах нет уж просто так дела обстоят. Я поэт. Я то о чём мечтал, о чём читал в книгах. Я из тех легенд, из тех зыбких юношеских сказаний о которых выдумывала моя голова. Хорошо.

Но что делать в комнатах господа! Что в комнатах делать, если к Вам приходит высокая 20-летняя красотка. Что делать с ней, если весь воплотился в жизнь эту скачущую, в себя какового сам создал, вырастил и вот он-я-он-моё произведение живёт улыбается — вот ведь как и смирно пьёт вино, говорит, чудовищные вещи говорит в присутствии этого создания, у которого вероятно есть страсти. Да что вероятно — есть. Конечно есть страсти желающие сесть мне на голову, мне, ему, тому. Ах я не хочу чтоб делила меня. Не с мужем делила. Что муж! Муж пусть, он имеется. И он да. А с теми. Сашами. Какими-то ещё, но очевидно они большие мужики. А что я, я переходная стадия, я тройное существо— мужчина-женщина-ребенок. Ребёнок в 28 лет! Вот до чего довели меня мои книги! А где мой половой орган? Что-то я его не чувствую. Ах да, его нет. Нет он есть. Но что он спит? Он спит, потому что книги читаю. И стыдно мне неумолимо стыдно. Хотя она и поэт и умница и продала себя богатому мужику. Но мне стыдно стыдно. Старому мужику продала. А мне стыдно и открывать его — орган этот половой и не открывать стыдно. Что делать? Возиться с ней? Как возиться? Да нет я не то чтоб без страстей или без возможностей. И возможностей много и страстей. Нет! Я боюсь и не хочу делать это — то есть начало этого. Брать её за ноги. Снимать с неё этот последний клочок материи. Зачем такой человек как я и родился зачем. Брать её и вот так нести к ней свой этот половой стержень, который вдруг не захочет — ведь я же капризен, сомнителен, весь испуг — это обо мне — трепетная лань — сказано. Ведь я другого существа боюсь. А как я хочу очень. Но не конкретно её как обидно ей — ведь не её, а образ облик всеобщую женщину, не общие черты, а то что она всеобщая. И тут в мой разговор врывается пророчество. Неужели она будет долго жить. Как она выглядеть станет через время? Вдруг вокруг меня появилась масса красивых женщин. Красивых. Высоких. Сейчас одна звонила. И опекать опекать меня взялась? Уж не знаю — к Слуцкому желает вести /Легендарный — потому что с ним и Эрнст меня уже хотел познакомить — не познакомил и ещё другие8/. Ладно ведет-то пусть. Опекать будет но и другого опекала. С ним приходила в место где познакомились. У меня завидущие глаза. Я смотрю на всех. То же было в 20 лет. Разве изменился? Мужчины в моей книжке уступают место женщинам.

Итак продолжим — эта женщина которая мне помогает — молодая актриса. У неё, ах что у неё — она большая и красивая и чёрная голова.

20 июня

За вчерашний день истратил 25 рублей и ничего не ел. Все вино и такси. Позвонила откуда-то и говорит: Я тут сижу устала! Я говорю приезжай а то я лежу и выбираю крюк на котором можно повеситься /действительно выбирал — алкогольная депрессия и вообще пустота/. Устала говорит — я говорю — давай я за тобой приеду. Встал, взял такси, еду. Она сидит на окне. Такси ждёт. Едем к Фариде. Там Генрих. Потом к Ольге Владимировне9. По дороге Елисеевский магазин. Ей надоело сидеть у О. В. — мы едем — везу её домой. У неё дома. Разговоры. Потом прогулка с собакой у монастыря. Назад. Мужа её нет. Сидим в кухне и пьём ликёры. Нерадостно. Неизвестно зачем это происходит. Просто я пуст совершенно и вот чтобы не было пустоты — чтоб кому-то служить, чтоб кого-то отвозить домой. И для этого выбран наиболее подходящий объект — молодая красивая. Вчера весь вечер смотрел на её лицо — оно по-моему простовато — прямо-таки девчонка с окраины и ещё на нём налёт хорошей жизни. Чем-то она наглая. Разговоры о Збарском — «Лёвка». Разговоры о Кваше — «Пашка»10 и тому подобное.

Вчера же Ольга Владимировна сказала что из меня из моей оболочки выглядывают глаза совсем другого человека — очень умного иронического и грустного. Я это воспринял хорошо. Приехал на Гнездниковский переулок в 2 часа ночи. И удивительно что никто не спросил меня куда я иду. Может у меня был такой какой-то вид? Теперь я вымылся сижу грею чай и хочу есть, но выходить мне не желается, я не могу никого видеть, и мне приятно что я чист. Хотя бы сейчас. Хорошо бы никто не звонил и не приходил. И я бы умер с голоду. Хорошо бы если б меня не было.

Сейчас два часа дня. Она приедет к Генриху в 2 ч., чтобы он помогал ей с книжкой. Мне это очень не нравится — её деловитость. И вообще — зачем мне она. Я по-моему не разу даже не взял её за руку. Опять вернулось прошлое и те времена обступили меня. Толпятся. И я не изменился совсем.

Где-то на почте, в глубине её лежат деньги которые мне прислала моя мама — моя грустная мама из города Харькова. Сын её сидит в шортах за большим /огромным прямо-таки/ столом в чужой холодной квартире на одном краю его — обеденного стола — пьёт чай и пишет свои глупые человеческие записки. О том как он вчера смотрел на её худую ногу в полосатой штанине и воображал себя в чужой кожаной куртке — кем же — мама — он себя воображал — неопределённое что-то, мама, но упорное воображение — мама.

Этим упорным воображением сын занимается Ваш всю свою жизнь. Ещё когда он ходил через кладбище по знакомой своей дороге каждое утро среди знакомых могил, то и тогда он воображал и видел далёкое туманное будущее.

Теперь — сказал я себе — я занимаюсь собой только в плане духовном. И воображение заняло всего меня и только одно воображение осталось. Да-с.

Мне хочется сильным и смелым почерком поведать о своих злоключениях разворачивающегося лета 1971 года. Надо прожить его — это лето. К осени что-то произойдёт. Сместится. Наступят великие и знатные перемены.

Надо работать — говорят они — и работают. Для меня уже нет интересных разговоров. О роман о Елене! Я всё же закончу тебя, я напишу тебя жизнью своей напишу — роман о Елене. Прекрасная. Ты на стенах Трои была очевидно такая же — капризная здоровенная с длиннейшими ногами, неизвестно для чего нужными, с чуть тронутым жирком обличьем. Чем-то простоватая, но и аристократка. Настоящий аристократизм простоват.

Пойду тихо угасать в постели — подумал он хихикая. Лёгкость. Знойность. Чистота. Аффектация — у него было это. Летающий мальчик — который испортился и не летает. Я опять заболел. Как давно не приходила болезнь — ведь с 1964 года не приходила. Годы. Десятки. Нули. Смешно. Тесно.

Глаза мои до чего они маленькие. Пойду возьму зеркало. Пойду лягу в постель. Пойду и лягу.

Ой! 3вонила она. Ну как ты добрался. Всё же она меня не забывает. Она мне позвонила. Буду говорит купаться, а потом поеду к Генриху. И я голосом каким голосом я говорил — вот будет нужда во мне — позвони. Это я ей сказал как настоящий мужчина. 28 лет сказал я ей это глухим голосом и немного итальянским римским голосом, голосом от тех ванн, где кровь смешивалась с тёплой водой, вот каким голосом я с ней говорил. И прибавил — ну иди купайся.

Вчера /20-го/ она приехала ко мне сама. И приехав сидела, курила-пила пиво. А до её приезда я умирал просто, смеялся над собой и жутко думал. Но она приехала, а у меня уже сидел Бачурин, хоть и ругал её, но завестись завёлся и пел, я видел — зыркая на неё глазами. До её прихода я читал с Женькой Тютчева. Вернее он мне читал. Все эти перемены вывели меня из моего состояния. Она была в лёгком розоватом платьице очень коротком. Ноги были ровные и белые и все волоски тонкие лежали в одну сторону. Потом я увязался за Бачуриным — она просила чтоб куда пойти. Милая! Меня Бачурин и её взял к Мише Казанскому, он рисует новые работы, по цвету и упрощению — Моранди11. Сидела ещё пожилая женщина. А ей стало скушно. Миша ушёл за вином а она оказывается забыла книгу, из которой нужно было работать ей с Генрихом, и мы решили уйти. /Она решила/ А Женька возмутился. А я извинялся.

Он сказал — что ты, маленькая девочка, не можешь одна. А она сказала, да я маленькая, и без него не могу. А я сказал, что ж, если у меня нет своих дел, так хоть чужие — её. И мы ушли. По дороге встретили Казанцева с бутылками и извинились. Когда она поднималась туда в мастерскую по чёрной лестнице, то шла очень медленно и задыхалась. Оказывается у неё недостаточность сердца была всегда. Это сделало её очень близкой, я сказал ей — бедная девочка! Мы ездили в два места — всё на такси — и наконец найдя книгу — приехали к Генриху. В машине от Иры Сумароковой до Генриха12 мы ели бутерброды с творогом — она вынесла. А у Генриха нас кормили. Там сидел Цыферов13 и он сказал — какая вы чудная, смешная пара, на Вас наверное на улице все смотрят. Мне было так приятно. Мы ели на кухне зелёный борщ. Из меня выходили остатки алкоголя. Змейка на брюках всё расходилась, но я был счастлив. А Цыферов такой милый. Шутил. И Генрих толстый и хороший Генрих потом стал ей помогать делать книгу. А мы лежали с Цыферовым на диване и тихо беседовали, он хвалил моё «Путешествие»14. Она и Генрих говорили и изменяли стихи. Потом Кира тоже была неплохая, довольно добрая. А за столом все сказали что хорошо когда я перестал быть агрессивен. А я сказал, что понял — не против кого быть агрессивным.

Генрих устал и договорились встретиться они на завтра. А я и Цыферов вышли и я был усталый. Было 10 часов вечера я спросил — доедешь одна /мне очень хотелось её проводить, и не из-за усталости я не поехал, а из-за того что думал — надоест ей, если всегда одно и то же/. Я посадил её и посмотрел на номер — тут на такси подъехала за Цыферовым девушка. И меня повезли тоже. Мы уж ехали как вышел Генрих. Я сказал поедемте ко мне — мол Саша даст Вам книгу о Моцарте и может даст вина которое в запасе у него. Мы приехали с Генрихом — Саша мыл пол щёткой. Мы сели в кухне — говорили. Саша сам дал вино. Потом и он сел с нами. Генрих ушёл. Я уже разделся. Сашка сидел в ванной и читал «Элегии» Генриха. Я же бродил по тёмной большой комнате. Вдруг телефон! С вами говорит незнакомка. Лена! кричу, долго разговаривали, я о себе, о том как меня чуть не убили в метро. Она о своём тщеславии, о славе при жизни, слава после смерти — чепуха. Как я был рад. Значит я ей нужен. Заснул радостно.

А сны были жуткие. Снилась она и я с ней идём, на ней клетчатый костюм и мимо идёт Чурилов15. Я спешу к нему — кричу Боря! — он подходит вроде, он не постарел, но вот гляжу у него круглая выемка в лице в щеке. А потом гляжу а возле ушей как в форме баков — щели чёрные и будто это как корка нажимается. И она его целует, моя Елена, именно туда. Ужасно.

И ещё чертовщина голый Брусиловский у которого я что-то ворую, почему Головашов — школьный друг16? А после этого стыдно ужасно приснилась некрасивая медсестра в халате — глядит в окно — я подхожу — сзади стою. Она говорит — ну что — и я тогда засовываю руку ей под халат и глажу по заду — а он маленький и холодный. И другой рукой пальцами провожу по её половой щели. О ужас — тотчас же из раскрытых розовых ворот при содрогании бьётся белёсая струйка, при содрогании всего её тела, и то же самое происходит со мной. Не донёс — думаю — я о своём половом органе и тут же думаю — ну это ничего — и просыпаюсь, весь в слизи на простыне. Говорю себе: успокойся — это хорошо — что ж. Ложусь снова спать.

Утром в какое-то время звонок. Шум. Приехала подруга Сашиной жены. Шум. Еле уснул. Когда ушли на работу они. Я вышел в туалет а в сумке на кухне увидел какие-то зелёные плоды. С голоду укусил. И был в ужасе. У меня раздирало горло и тошнило, хотя я и не проглотил и полоскал долго. Пришлось сбегать поесть, так как всего выворачивало. В мелком кафе стоя. И назад. Печатаю её стихи.

В пол пятого в дверь звонок. Радость — она. Уставшая. Выкурю сигарету — говорит и уйду. Потому что паспорт и больница к матери. А я не насмотрюсь на неё удивляюсь событиям и страшась дальнейшего. Короткий разговор. Говорит что я ей снился. Ну тогда и я сказал, что она мне снилась, хотя не сказал что. /В прошлую ночь мне снилось будто она ушла от меня домой и вышла через другой ход, и я увидел как она садится в машину к какому-то здоровяку и красавцу/.

Она посидела 10 минут и ушла. В матовом платье с оборочками коротком. Мне так страшно смотреть как она выходит за дверь. Я сказал: Позвони мне.

Она сказала что уж наверное, когда приедет домой. Ещё она не забыла моих слов о Гурзуфе, и звонила парню, который часто туда ездит насчёт комнаты для меня. Уже 10 с лишним вечера, я всё печатаю её стихи. Завтра у неё день рождения.

23 ч. 10 минут звонила Марина Добровольская, и сразу за нею — Слуцкий17. Разговор с ним. Дал телефон ему я. Печататься пробовали?

Она не звонит всё. 23 ч. 53 м., а она не звонит. Лежу в постели, телефон поставил рядом.

Р. С. Когда она ушла, я взял её окурок и завернул в бумагу, спрятал. Хочется ей позвонить и боязно, горделиво от самого себя.

22 июня

Сейчас она мне позвонила в 11.30. Пригласила к 10 на день рождения. Рассказала о девушке-пауке. Французскую историю. Едет в парикмахерскую. Так к десяти — сказала она.

23 июня

Лёжа в постели написал поэму и назвал её «Автопортрет с Еленой»18.

24 июня

Для чего и зачем прихожу я в ту жизнь — раз! Для чего и зачем прихожу я в сю жизнь — два! А ты. Если ты не придёшь, то что же?

В это утро я бы из газированного автомата всё пил и пил, пил и пил, пил и всё пил.

25 июня

Она была героиней моей поэмы, она же была и первой слушательницей. Мы пили шампанское и целовались. Впрочем я без особой страсти. Она прекрасная — она и сама говорит — Кто ж лучше меня! — говорит она. Потом мы были у Сапгира и там я тоже прочёл и купил два литра вина. Почти ничего не ем. Наверное скоро помру. Сейчас. Потом я купил ещё шампанского и мы пили его и ели с ней /купили в «Армении» купаты19/. Так хорошо. Позже ехали в такси и шампанское недопитое везли с собой. Оно и взорвалось. Облило нас, смеялись. Там — муж и посетительница-приятельница — он ушёл, затем вернулся, скушно. Я читал о Гоголе. Муж пришёл, говорили. Я кутал горло. Говорили. Мне его жалко что он всё работает. И себя жалко. И её. И всю землю.

Как далеко мы можем продвинуться в человеческих радостях. Сколько съесть, больше обычного выпить, с каким количеством любовников переспать. Ну и что. Есть неизменное-нетленное-культура-творчество. И умерший я буду с того света улыбаться бесчисленным моим любовницам. И нетленная тень листвы с Ново-Девичьего бульвара где я ждал её и белую собаку навсегда ляжет на бесчисленные мостовые городов. Моих слов на свои уста зажелают юноши. А мне-то что делать! Вот лежу я утром в усталости рано проснувшись и с ужасом думаю, что мне она может быть не позвонит сегодня. Что ж тогда. Или позвонит, а я что делать стану, опять несчастья разгребать. Жизнь не выдерживает, когда наступает творчество. Многие увидят потом кто я был. Но я-то, мое-то тело брать она хочет ли, чтоб ему — моему бедному с ней хорошо бы было.

Ей льстит — я модный поэт. Ну и что. Дальше что! Судьба моя смутна. Если не ужастна. Судьба моя теряется во тьме. А что будет делать она? Писать детские книжки. Потихоньку терять молодость, любопытство и счастье на груди у пузатых дядек — общаться со своим кружком людей надоевших. Хороших до надоедливости. Моя судьба сумбурна, неопределенна. Но не так скушна. Не так гибельна. Одной ей не выбраться из этой своей судьбы. Пусть она держится меня — нас ожидают необыкновенные повороты и приключения. Но будет ли это — чтоб она держалась.

Теперь большую часть дня я стал проводить в постели. Благо она есть. Да и куда мне идти. Лежу за колышащейся занавеской, в квартире холодно до замерзания /летом-то!/. Теперь большую часть дня я стал проводить в постели. Благо она есть. Лежу себе. Да и куда идти.

Слова слушать людские. Но что они. Я заболел. Вернее я хочу болеть и болею. Мне нравится и подушка и все горячие речи которые я шепчу сам себе. А захочет она — так придёт и скажет. Тебе нужно спать со мной — ты и вылечишься. Давай попробуем — скажу я — раздевайся и полезай. Давай попробуем — ответит. Написал письмо жене. Лежу, в голове бред.

Я не буду делать детских стихов и переводы никакие не стану делать20. Я поэт — поэт в чистом виде. Я умею писать только стихи. И я принимаю чистую свою судьбу лицом к лицу всю. До конца. Чистую.

А не — пролежу в кровати — всегда буду лежать. Судьба моя чистая и гибель чистая — я намерен стать идеальным примером.

Позже. Во-первых она мне звонила и сказала что написала мне стихотворение — как бы в ответ и ещё чего-то плела. Сегодня мы наверное не увидимся. Вечером два раза разговоры по часу. Прочла стихи. Это изумительно! Ей удалось выразить так всё это. И ещё — ты первый человек, с кем мне интересно.

26 июня

Можно сказать что я к ней как к женщине, как к объекту совокупления не отношусь. Напротив для меня это моя, только моя личная мечта со всеми размерами, деталями подходящая до тонкости до мельчавшего. Мечта которую я вычислил. А неписанная мужская этика говорит что ты должен спать с любой женщиной с которой ты остался наедине — хочешь ты этого или не хочешь. Но кто же обнажается стыдно при мечте милой которая и дочь мне и она же мать мне. И дочь тоже. Мечта зачем ты хочешь спать со мной. Я смотрю на тебя как на живое божество или нет — удивительное создание, которое я придумал — оно появилось во плоти. Ты незнакомка, ты и Сафо, и прекрасная Елена и Маргарита и все все. Воплощение. Да ты и знаешь. Я в сравнении с моей мечтой, моим идеалом — глупость, бездна, чепуха. Я самый счастливый из смертных поэтов — мне посчастливилось увидеть и полюбить собственную мою мечту.

Поэт и его мечта — это не семья — это что-то зыбкое два белых луча — собака и лунная поляна. У тебя нет соперниц. Ибо кто же может соперничать с мечтой. Ты для меня не появилась ещё в другом образе земной женщины — когда ты появишься — раздвоишься — это будет уж слишком немыслимое счастье я на это и не надеюсь. Чтоб любить женщину в ней должно быть что-то отталкивающее за чтобы её можно мучить. Ты же мне невероятно мила.

Какие моей мечте и музе земные развлечения пристали. Какие угодно. Даже самые низкие. Она имеет право. Но это её развлечения. Я втягивать её не имею права.

Она рассыпается-рассыпается… поэма… Но постепенно мне удаётся навести в ней порядок. Это её внутренний закон. Она начинается нестройно — её задача добиться строя. И вот она его добивается в конце. И ради этого вся поэма написана. Название «Автопортрет с Еленой».

Окуджава — глупый — сравнивает меня с Заболоцким21. Я мол могу прочесть Заболоцкого. Но ведь у меня же дух другой. Я ведь от мистически увиденных украинских полей рощиц, домиков, кладбищ. Все ругают Брусиловского, а он проницательный — мне сразу сказал — Да ведь твои стихи — жара и лето — … очень украинские… ведь в них вечная дрёма харьковских окрестностей. Он понимает. А Окуджава дурак. У Заболоцкого раскрашенные картинки. У меня же — глубина — пространство. И везде у меня витает глухая захороненная мистика — внутреннее бытие.

____

Я такой человек, что искренне удивляюсь когда письмо доходит к адресату и я получаю ответ. Ах как забавно, как удивительно, да как же оно дошло письмо это. И вот ответ пришёл — странно.

Елена обещала позвонить и не звонит. А уж верно три. Сижу с ленинградским прозаиком Володей Марамзиным — оценки меня ленинградским поэтом Анри Волохонским22 — мол здорово, но немного шизофренично.

Теперь один. Горит лицо. От чуть выпитого. Сигарету курю. Жду звонка Елены. Элен. За окном гроза, 4 часа дня. Во многих городах меня читают. А я сейчас слушаю пластинку Шаляпина и песню «Её в грязи он подобрал!.. Пила вино и хохотала!»23

Я курю а пепел складываю в ту же маленькую пепельницу с головой египетской царевны, куда складывает пепел она, когда приходит ко мне.

У меня всё болит когда я вижу тебя!

____

Милая моя в шарфике — дитя моё божеское как неимоверный сон вспоминается твоя фигурка и твоя собака белая бежит впереди весёлая и хмельная. Ты не звонишь, и я совсем притих, лежу опять в постели, притих, молчалив. Лежу одетый в постели. Чего не звонишь ты? Я чувствую себя несчастным как-то болит желудок, неспокойность идёт от моего тела. Основа моей поэмы — нервные слова, нервные речи. Всё о чём я сейчас думаю — всё истина. Нет — Елена не может быть тридцатилетней — изменится её сущность. Она будет Еленой до 27 лет. Она умрёт через шесть лет, а я через восемь. Это чудовищно. Но я так сейчас увидел. Да я знаю, о милая, о слабая, о какая угодно. Задыхаюсь, когда образ твой появляется передо мной, он движется по светлому воздуху, накладывается на сады и дома. Ты улетаешь в небо и белая собачка тебя сопровождает. О милые тени милых существ, словно когда-то бывших. Я не ваш соучастник — я живу позднее.

Интеллектуальное увлечение? Глупость, это увлечение жуткое и светлое, это жизни подарок за долготерпение и талант за поведение на земле — этой земли достойное. За безгрешное ангельское моё житие за необиду, за счастье в сердце — в глубине — ты мой подарок —

____

После этих слов звонила сейчас Дина Мухина24 и говорила — она — У Вас грустный голос, я не понимаю в людях, но понимаю в интонациях.

Она — «Все русские люди делятся на Шаляпина и Собинова. Одни орут — сила мощь, похвальба. Не люблю здоровых русских мужиков. Они мучают другую половину». Она выпила с рабочими водки. Сейчас ушли.

____

Даже если я тебе не нужен, безразличен и даже противен — всё равно это невероятно что ты есть. Всё равно ты сверхожидания. И твоя сущность для меня не меняется от любого твоего поведения. Это страшно и это есть ужас. Значит ты идол мой и значит я согласен на всё — лишь бы ты меня посещала — бывала со мной.

____

Вот я и расстроен. Она не пришла вечером — сегодня у Саши день рождения. Она не к нему конечно — мои люди для неё просты /глупость/ — ко мне не пришла, — сказала приду по телефону, а потом сказала что не придёт, ибо с мужем ужинать отправляется. Я очень расстроился. Мне стало неприятно и я сидел грустный, а до этого такой взрыв веселья во мне — на гитаре играл и песни пел блатные и Сашка подпевал и громко я пел и весело захлёбываясь. Не пришла — позвонила — и я замолк. Женя был, Марина, Федя, Саша и я. — Больше никто не пришёл. Мне грустно, а Бачурин сказал, что я хочу выпить за то, что Лимонов один без комплексов, и это мол потому, что в нём есть душевная щедрость — природа мол наградила внутри таким талантом, что незачем выламываться, потому человек и ведёт себя естественно.

27 июня

Всё же мне удалось наладить второй телефон и вот он работает и она мне позвонила. Сказала придёт за мной, приедет за мной. Как люблю я её. Вчера грустный несчастливый. Около 12 пришёл Марамзин, и до 2-х ночи читал я новые стихи — и он сказал, что если б это напечатали, эти стихи изменили бы многое в русской поэзии. Люди должны знать это. Для русской культуры и тому подобные пышные слова…

Я же страдал и думал о ней. Решил не трогать телефон — пусть испорче…