Некоторые замечания

На территории Российской империи (за исключением Великого княжества Финляндского и Царства Польского) действовал так называемый юлианский календарь. К началу XX века он на 13 дней «отставал» от григорианского календаря, принятого в странах Западной Европы. События «Февраля» 1917 года (23–28 февраля по юлианскому календарю) приходятся на март (начиная с 9-го) по новому стилю; «Октябрь» 1917 года (24–26 октября), соответственно, — на 6–8 ноября. Лишь после захвата власти большевиками летосчисление было приведено в соответствие с западноевропейским: с 1 февраля по старому стилю (14-го по новому) в России перешли на григорианский календарь. События, относящиеся к дооктябрьскому периоду, когда использовался юлианский календарь, будут даваться, кроме особо оговоренных случаев, по старому стилю.

Список условных сокращений

АССР — Автономная Советская Социалистическая Республика

КД — конституционные демократы, или кадеты, — активисты или члены одноименной партии

НЭП — новая экономическая политика

ППС — Польская социалистическая партия

ПСР — Партия социалистов-революционеров, см. СР

РКП(б) — Российская коммунистическая партия (большевиков)

РСДРП — Российская социал-демократическая рабочая партия

РСФСР — Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика

СД — социал-демократия (сущ.); социал-демократический (прилагательное и его производные); с.-д. — социал-демократы, эсдеки

СДКПиЛ — Социал-Демократия Королевства Польского и Литвы

СР, с.-р. — социалисты-революционеры, эсеры

ССР — Советская Социалистическая Республика

СССР — Союз Советских Социалистических Республик

Общая хронология

Даты событий, произошедших на территории Российской империи, приводятся по юлианскому календарю, действовавшему на тот момент в этом государстве (речь о тех случаях, когда указаны месяц и число).

Введение:
империя в терновом венце революций

2017 год ознаменовался столетней годовщиной «Русской революции». Торжества, прошедшие в честь этого события, были слишком разрозненны и беспорядочны, чтобы за ними представлялось возможным уследить. Конечно, с одной стороны, в России и за ее пределами было проведено множество научных и культурных мероприятий, посвященных изучению «революции» и осмыслению ее памяти. С другой — в Российской Федерации, государстве, которого те события коснулись в первую очередь, действующая власть отзывалась о революционном наследии, мягко говоря, без особого энтузиазма. 19 октября 2017 года российский президент в своей речи фактически объявил революцию ошибкой. Владимир Владимирович Путин особо подчеркнул, «какими неоднозначными были ее результаты, как тесно переплетены негативные и <…> позитивные последствия тех событий». Вторя российским историкам, вновь и вновь возвращавшимся к этой теме на протяжении последних трех десятилетий, глава государства вопрошал: «Разве нельзя было развиваться не через революцию, а по эволюционному пути, не ценой разрушения государственности, беспощадного слома миллионов человеческих судеб, а путем постепенного, последовательного движения вперед?»

Но что здесь, собственно, имеется в виду под «революцией» и которой из них были посвящены все эти памятные мероприятия? Бóльшая часть научных конференций, равно как и реакция в прессе, культуре, литературе, касались прежде всего событий, произошедших в Петрограде в октябре 1917 года (по старому стилю), и их непосредственных последствий: захвата власти большевиками и установления нового строя. Строй этот был назван «советским», поскольку его легитимность, по уверению большевиков, опиралась на власть «советов», выборных рабочих, солдатских и крестьянских органов. Однако 1917 год был щедр на революции, отнюдь не исчерпывающиеся «Октябрем». Большевики во главе с Лениным (Владимир Ильич Ульянов), одним из вождей их партии, известным призывами свергнуть Временное правительство и передать всю власть советам, представляли лишь одну из многих революционных сил, в том числе и в самих советах. Октябрь 1917 года встал в один ряд с другими потрясениями, следовавшими в том году одно за другим после падения трехсотлетней династии Романовых в результате Февральской революции.

Выделение из всех революций именно «Октября» легко объяснимо, если принять во внимание глубину прямых и косвенных последствий этого события. Они коснулись не только бывших владений Романовых, составлявших до Февральской революции Российскую империю. Они имели поистине мировой масштаб и наложили свой отпечаток на историю международных отношений, а также политическую, социальную, экономическую и культурную историю большей части XX века. Действительно, изменение строя в результате Октябрьской революции привело к образованию государства нового типа, бросавшего вызов всему миру. Поначалу установленный большевиками режим контролировал лишь небольшой кусок территории, занимаемой империей до 1917 года. Потом им удалось отвоевать бóльшую ее часть. Многочисленные враги большевиков пытались сопротивляться их власти и образовывать собственные правительства, но ни одно из них долго не продержалось. В декабре 1922 года на большей части прежних владений Романовых под политической и военной эгидой Советов было создано новое государственное объединение. Оно получило название Союз Советских Социалистических Республик (СССР). Все 70 с лишним лет существования Союза, распавшегося в 1991 году и успевшего за это время прирасти новыми территориями, в нем свято чтили память о событиях октября 1917 года, лежавших у истоков его образования. «Октябрь» был символом тех ценностей, которые советский режим, по утверждению его лидеров, отстаивал. В разные моменты своей истории он метил на роль лидера мировой революции. Его идеи находили отклик в самых разных странах мира в течение нескольких десятилетий с первых же пореволюционных лет, хотя временами его влияние и шло на спад вследствие особенностей политического момента и конкретного региона.

Все это объясняет, почему именно «Октябрь» продолжает привлекать к себе внимание как специалистов, так и общественности. К тому же нынешние международные отношения по-прежнему во многом определяются последствиями распада СССР — пожалуй, одной из крупнейших глобальных геополитических коллизий последнего времени. История советского опыта, его принципы и динамика в рамках «короткого XX века», с 1917 по 1991 год (заимствую это определение из трудов британского историка Эрика Хобсбаума, который, впрочем, считал его верхней границей 1914 год  [1]), составляют предмет многих нынешних споров

Какие же движения предопределили формирование данного опыта во владениях Романовых (их режим принято называть царизмом) еще до 1917 года? Первых историков революции занимали именно эти движения, поскольку они сами были их участниками. Задолго до установления советского режима они уже играли более или менее серьезную роль в политике: поначалу в качестве сил, оппозиционных правящему режиму; затем — как творцы революционных событий 1917 года вплоть до «Октября» (и далее).

Для этих первых летописцев «Русской революции» отношение к новому режиму было, так сказать, задано самой жизнью. После октября 1917-го их политическая позиция предопределила их дальнейшую судьбу. Назовем здесь, в порядке появления их работ о революции, имена этих историков: первым будет социал-демократ Николай Николаевич Суханов. Если он и был меньшевиком, членом конкурирующей с большевиками фракции РСДРП, его «интернационалистские позиции» — неприятие вступления России в Первую мировую войну — сблизили его с большевиками. Он был причастен к подготовке ими переворота в октябре 1917 года в Петрограде, но впоследствии разошелся с бывшими союзниками. Назовем также Павла Николаевича Милюкова, лидера крупной партии либеральной направленности, действовавшей в последнее десятилетие царского режима, — партии конституционных демократов (кадетов, КД), преобладавших в первом составе Временного правительства, детища Февральской революции. Упомянем и Александра Федоровича Керенского, первого министра-социалиста во Временном правительстве, которое он впоследствии возглавил и оставался его председателем вплоть до того, как оно было низложено в конце октября 1917 года. Из числа сторонников «Октября», впоследствии ставших друг другу непримиримыми врагами, назовем Льва Троцкого (Лев Давидович Бронштейн) и его книгу о революции, а с другой стороны, Иосифа Виссарионовича Джугашвили (Сталин) и его соавторов с их официальным курсом советской истории. Бóльшая часть упомянутых авторов первоначально ставили себе целью рассказать о своей роли в революции, оправдать сделанный выбор, защитить свой лагерь. Одни, затравленные или побежденные, успели изложить свой взгляд на революцию (либеральный, социалистический или коммунистический), но окончили жизнь в советских тюрьмах и лагерях (Суханов расстрелян в 1940 году) или в эмиграции, бежав от советского режима (Милюков, Керенский, Троцкий — последний был убит советским агентом в Мексике, где он обосновался). Другие в разное время занимали в СССР различные ответственные посты, что, конечно, не означает, будто их версия истории навсегда сделалась канонической, ибо следующие поколения советских историков (после десталинизации, проведенной в конце 1950-х) ставили ее под сомнение и предлагали собственные версии, не говоря уже о возражениях, которые она вызывала за рубежом.

Они задавались вопросом, как стал возможен «Октябрь», чреватый такими последствиями для бывшей Российской империи и всего остального света. В ту пору у СССР всюду были или непримиримые враги, или, напротив, убежденные сторонники и союзники. Эти люди были свидетелями революции, или, по крайней мере, она самым непосредственным образом повлияла на их жизнь — жизнь того или иного конкретного ребенка, парня, девушки. Это были первые поколения советских граждан или люди, эмигрировавшие из России вследствие неприятия советского режима. Для других в тогдашнем мире СССР представлялся моделью для подражания или пугалом.

Правда, начиная с 1930-х годов публикуются первые научные работы о событиях 1917 года; их на основе имеющихся материалов выпускают в первую очередь иностранные историки. Но все их авторы — современники революции. Они сильно зависят от политических споров, которые ее окружают. Так, историки, исследующие революцию, десятилетиями, чуть ли не до конца XX века, задавались конкретными вопросами: почему произошла «революция» и почему она пошла именно по большевистскому пути, а не по либеральному или, скажем, аграрно-социалистическому, анархо-социалистическому… Одним из последних крупных ученых, кто ставил вопрос подобным образом, был американский историк польско-еврейского происхождения Ричард Пайпс. Его монография 1995 года была переведена на французский и опубликована у нас под названием «Три “почему” русской революции». В этом своем труде, как и в предыдущих работах, Ричард Пайпс подходит к революции с «либеральных» позиций, повторяя то, что в свое время говорили русские эмигрантские историки, такие как Павел Милюков, видный политический деятель Российской империи начала XX века, затем герой «Февраля» и, наконец, политический беженец. По их мнению, у подобного финала была, в сущности, лишь одна причина: происки кучки воинствующих активистов из большевистской фракции РСДРП, готовых пустить в ход все средства, чтобы дорваться до власти и узурпировать ее, презрев интересы населения.

В отличие от либералов, советские и просоветские историки (всех мастей и оттенков) совсем иначе определяли причины революции. В основе их версии лежала детерминистская концепция экономической, социальной и политической истории российского общества времен империи. Советские ученые следовали марксистской исторической теории. Прежде всего нужно было показать, как материальные и социальные условия подготавливали почву для классовой борьбы в империи. При этом обнаружились противоречия между классиками марксизма и их российскими последователями в оценке уровня экономического развития России начала XX века в сравнении с наиболее передовыми западными странами. Возможна ли пролетарская революция в стране, столь еще промышленно отсталой, как Россия? По господствующей марксистской версии, классовая борьба увенчалась там возникновением разветвленного революционного движения. В конце концов на основе ленинских трудов была выработана большевистская версия истории. Согласно ей, социал-демократы были единственными, кто осознал исключительность ситуации и сумел ею воспользоваться для победы революции и грядущего наступления коммунизма. Им удалось ниспровергнуть существующий социальный строй и создать на его месте совершенно новый, исторически оправданный порядок, дав свободу трудящимся и сделав первый шаг на пути к бесклассовому обществу.

Как бы там ни было, в условиях «советского века» (1917–1991) любые споры о революции сводились как для ее приверженцев, так и для противников к рассмотрению ее итогов. Это объясняется жизненным опытом героев и современников этих событий, описанным нами выше. В более же отвлеченном плане, в контексте философии истории, подобный взгляд на события был весьма характерен для эпохи торжествующего рационализма и позитивизма. Все верили в Прогресс, даже если и понимали его по-разному. Одни, либералы, видели его в установлении парламентского строя, сохранении личных свобод, гарантиях гражданского мира, но без кардинального пересмотра существующих социоэкономических иерархий. Другие, социалисты, отождествляли его с разрушением этих иерархий, но расходились в том, чего же ожидать в финале: самоорганизации ли трудящихся в отсутствие какого бы то ни было государственного или даже партийного контроля или необходимости руководящей роли партии в их социокультурной организации — как считал Ленин и его соратники.

Результатом этих споров стало резкое повышение интереса к теме «революции», охватывающей все, что произошло в 1917 году, и все, что этому предшествовало. Но «революция» в ходе этих дискуссий свелась к захвату власти большевиками и строительству советского государства. Итог прежних попыток толкования истории, как видим, очень похож на то, что мы наблюдали недавно во время памятных мероприятий по случаю столетия 1917 года. По существу, все сводилось и по-прежнему сводится к «Октябрю».

Однако недавние исследования, проведенные учеными из разных стран, позволили иначе взглянуть на вещи, изобразив революцию как более сложное и многогранное явление. Плод их усилий — новая тенденция: возвращаясь к 1917 году, говорить не о «революции», а о «революциях», во множественном числе. Примером могут служить заглавия двух недавних французских работ (Зумпф, 2017; Верт, 2017). В этих монографиях представлен весь спектр революционных движений и программ 1917 года. Авторами предпринята попытка рассмотреть во всей полноте коллективный и личный опыт самых разных слоев населения. Этот подход можно совершенствовать и далее за счет двух магистральных направлений в современной историографии.

С одной стороны, ученые подчеркивают роль вступления России в Первую мировую войну как одного из стимулов революционного процесса 1917 года: свое дело сделали и усталость от войны солдат и гражданского населения, и эксперименты царской администрации с новыми методами управления, и формирование социальной, экономической и политической идентичности у разных групп населения, особенно по национальному признаку у нерусских народов. Американский историк Питер Холквист выдвинул идею (2002) о «непрекращающемся кризисе» в России с начала Первой мировой войны, вобравшем в себя революцию и Гражданскую войну 1918–1921 годов. Потом эта мысль была развита в ряде других работ. Она позволила по-иному взглянуть на периодизацию «революции», не зацикливаясь на одном только 1917 годе.

Однако другие историки пошли еще дальше, ища истоки революции во все более отдаленном прошлом. По мнению британских историков Орландо Файджеса (1996; франц. изд. 2007) и примкнувшего к нему Стивена Энтони Смита (2017), «революция» продолжалась лет 30, если не 40, с 1890-х по 1920-е годы. Необходимо также обратить большее внимание на 1905–1907 годы, то есть на революцию 1905 года. Этот период часто изучают обособленно. К тому же еще недостаточно изучена и осмыслена связь между этой «первой русской революцией» и революцией (или революциями) 1917 года. Впрочем, в последних работах предпринята попытка выявить и вписать в общую канву те подспудные связи, которые соединяют 1905 год с 1917-м, а также более или менее сильную зависимость между политическими инновациями и формированием коллективного опыта (Штейнберг, 2017).

С другой стороны, повышенное внимание в последнее время уделяется имперскому характеру Российского государства и революций, которые его сокрушили. Распад Советского Союза и появление на его месте новых независимых государств в 1990–1991 годах подстегнули интерес историков к данному аспекту, хотя стоит отметить и ряд важных работ, где этот вопрос ставился много раньше (Пайпс, 1954, 2-е изд. 1997; Ферро, 1967–1976, 2-е изд. 1997). Появление множества новых исследований в последние 20 лет позволило лучше понять, как функционировала Российская империя до падения царизма. В них крупным планом предстали отношения между царской властью и разными народами империи, равно как и отношения, уже существующие или только зарождающиеся, между ними самими (см., например: Бёрбанк и Рэнсел, 1998; Бёрбанк, 2006; Бёрбанк, фон Хаген и Ремнёв, 2007). Это направление, вызвавшее много споров, не предлагает пока, однако, единого взгляда на то, что представляла собой Российская империя и как переносили гнет государства, населявшие его народы. Одной из самых обсуждаемых ныне тем стала взаимосвязь между политическим утверждением национально-освободительных движений среди народов империи и различными формами протеста против существующих социально-экономических иерархий, сильно разнящихся в зависимости от региона. Революционный потенциал этих протестов несомненен, но рассмотрения их в контексте лишь одной определенной идеи — либерального ли прогресса или «буржуазного» национализма, классовой борьбы или антиколониального движения — недостаточно, чтобы уяснить себе их суть.

Особый интерес в новейшей историографии вызывают работы, находящиеся на стыке этих двух важнейших направлений, «временного» и «пространственного». Новаторская работа швейцарского историка Андреаса Каппелера «Россия как полиэтническая империя» (фр. пер. 1994) содержит ценный материал, заставляющий обсудить вопрос о сохранении преемственности структур Российской империи в период революций. По тому же пути пошла и французская исследовательница Жюльет Кадио, связав государственную политику с работой российских ученых-этнографов начиная с последних лет царизма и заканчивая Союзом времен Сталина (2007). Мы же предлагаем рассмотреть здесь — ограничившись отрезком в четверть века, с начала XX столетия и Русско-японской войны до образования СССР — судьбу имперской конструкции на фоне нарастающего вала революционных событий, толчком к которым послужило недовольство царским режимом. Оно включало проявление бесчисленных социально-экономических противоречий, сопровождавшихся столкновением политических позиций относительно степени радикальности желаемой перестройки этой конструкции.

Здесь нужно провести грань между «Российской империей», режимом, основанным романовской династией и просуществовавшим до февраля 1917 года, и территорией, населенной многочисленными разнородными сообществами, которая сохранила определенное моральное единство и после падения монархии. Конечно, эта совокупность земель и народов была детищем русской монархии, созданным ею в своих интересах, с преобладанием русского «элемента», который символически и на практике занимал в ней доминирующее положение, хотя и не был единственным выгодоприобретателем. Поэтому мы предлагаем обозначать его как «русский имперский домен». Революционный период начала XX века показывает, что сплоченность этого «домена» обеспечивалась не только за счет русских. Можно было предположить, что население этого пространства имеет общее будущее вне и помимо монархии Романовых. Однако в конце 1917 года, когда захват власти большевиками активизировал сепаратистские движения, до того времени державшиеся в узде, этот домен стремительно распался. Подобный поворот не означал, впрочем, гибели имперской конструкции, поскольку большевикам, в свою очередь, удалось отчасти пересобрать прежний «имперский домен», придав ему новые форму и содержание.

В настоящем труде мы постарались учесть разные временные и пространственные пласты, связанные с развитием «революционной динамики» (само это выражение мы ставим в единственное число только удобства ради). Мы решили проследить ее в общих чертах, оставляя за скобками множество фактов, программ, партий, которым в книге не нашлось места. Странно, наверно, пытаться систематизировать почти полный хаос, который захлестывает существующий, многим ненавистный порядок, или столкновение двух разных идей, резко противопоставляемых друг другу: нового мира — и старого, взамен которого он должен установиться. Остается надеяться только, что наши попытки представить здесь все разнообразие этих идей и их последствий для человеческих судеб, порой заставляющих восхититься, но чаще ужаснуться, внесут свою лепту в появление новых трудов по истории «русских» революций и в критическое осмысление, которого они заслуживают.

1
Российская империя
на рубеже XX века:
время испытаний

На рубеже XX века Российская империя занимает в ряду европейских стран особое место. Благодаря решающей роли в победе над наполеоновской Францией и участию в послевоенном переустройстве Европы, закрепленном решениями Венского конгресса 1815 года, Россия уже по меньшей мере век прочно считается европейской державой. Но в той Европе, где влияние Французской революции ощущается еще долгие годы, она умудряется сохранять политическую систему абсолютистского типа, известную как самодержавие. Из всех абсолютистских государств, которые после поражения Наполеона восстановили статус-кво и прежнюю систему ценностей, Россия остается единственной страной, вступившей в новый век без сколько-нибудь крупных уступок либерализму и, в частности, конституционному режиму, повсеместно утвердившемуся в Европе.

Когда в 1894 году, после смерти Александра III, на российский престол вступил его сын, 26-летний Николай II, он был полон решимости сохранить наследие, доставшееся ему от предшественников. Наследие это включало идею самодержавия, в духе которой его воспитывал отец и наставлял учитель, правовед Константин Петрович Победоносцев. Другой его частью были внушительные территориальные приобретения, добытые Россией в ходе XIX столетия; и наконец, широкие перспективы открывал бурный демографический рост. Основная проблема, с которой предстояло иметь дело Николаю II, состояла в сложности поддержания империи и ее политической системы в прежнем виде. Международная обстановка, в которой находилась Россия, таила ряд серьезных трудностей. С одной стороны, имперское соперничество между державами все чаще сопровождалось захватом новых территорий. В широком смысле речь шла о борьбе за влияние в разных аспектах: стратегическом (армия и флот, военные союзы), экономическом (финансы, торговля, промышленность) и культурном (наука и искусство). Участвовала в этой борьбе и Российская империя, чьи границы в результате непрекращающейся экспансии расширились настолько, что достигли уже Центральной Азии и Дальнего Востока, грозя военным столкновением с соперниками. Но с другой стороны, с точки зрения политической, режим, установившийся в Российской империи, все больше и больше контрастировал с остальной Европой, принадлежностью к которой Россия так гордилась. Не было ли тут противоречия? Отвечая на этот вопрос, нужно помнить не только о приоритетах царского правительства, но и о чаяниях народа.

Экспансия и мощь Российской империи

Весь XIX век власть противостояла натиску либеральных идей, но это не значит, что они не оказывали никакого влияния на подчиненные ей народы. Несколько раз правительству пришлось столкнуться с последствиями подобного влияния. Высшее общество «обеих столиц» (первопрестольной Москвы и Санкт-Петербурга, новой столицы, основанной Петром Великим в начале XVIII века) и тот тонкий слой российского населения, который был открыт политическим веяниям извне, обнаружили совсем иные чаяния, нежели забота о поддержании существующего порядка и сохранении самодержавного строя. Однако с провалом восстания декабристов, вспыхнувшего в 1825 году, вскоре после смерти Александра I, попытка добиться радикальной смены режима потерпела неудачу. Убийство народовольцами Александра II в 1881 году заставило его сына и преемника Александра III принять меры по охране государства. На самых проблемных участках (как, например, в обеих столицах) вводилось чрезвычайное положение, предоставлявшее полицейские и судебные полномочия военным органам, и впоследствии оно регулярно продлевалось. Словом «охранка» стал называться политический сыск, на который была возложена обязанность осуществлять надзор и слежку за революционерами и врагами царизма. Российскую империю в XIX веке отличала еще одна особенность. Единственное, не считая ее, крупное европейское государство, сохранившее монархию абсолютистского типа, Османская империя проделала в том же столетии путь, прямо противоположный российскому геополитическому пути.

Территориальная экспансия империи

Столкнувшись с национальными противоборствами и либеральными веяниями, Османская империя не сумела, в отличие от России, сохранить территориальную целостность. Ее распад стал предметом оживленных дипломатических переговоров во всех европейских столицах. Российская империя стремилась стать главным выгодоприобретателем этого процесса, которому активно содействовала, сначала ограничиваясь Причерноморьем, потом расширив зону своих интересов до всего Балканского полуострова. Помимо этого, с начала XIX века, после окончательной победы над наполеоновской Францией при Александре I, укрепилось влияние России в Восточной Европе, сопровождавшееся захватом ряда земель (Финляндии, Бессарабии, новой порции территории Польши, подвергшейся разделу в XVIII веке). Границы империи расширились и на Кавказе (присоединение Грузии и Восточной Армении). И наконец, в это столетие России удалось распространить свою экспансию на Восток, в Среднюю Азию, а вскоре и до самой восточной оконечности Сибири, вплоть до китайской границы.

Эта экспансия еще больше укрепила тот элемент империи, который и раньше был основополагающим: военную власть монарха и роль армии. В 1874 году была введена всеобщая воинская повинность, которая, вопреки названию, предусматривала целый ряд исключений, подчиненных определенной системе. Она позволяла поставить под ружье около трети населения призывного возраста. Формально срок службы составлял шесть лет, но чем выше было образование призывника, тем меньше он служил. Цель реформы заключалась в том, чтобы вывести российскую армию на уровень наиболее эффективных европейских армий, равняясь в первую очередь на Пруссию. Амбиции России в отношении Северной Европы, бассейна Средиземного моря и Дальнего Востока стимулировали развитие военного флота. Для его использования требовались порты в свободных водах, которых на российских берегах было немного. Проекты территориальных приобретений, обусловленные этой целью (иногда они именовались «бе́гом к южным морям»), также способствовали экспансионистской политике.

К концу XIX века геополитическое положение России включает три крупные зоны стратегического контакта: Средиземноморский бассейн (в том числе Черное море) и Кавказ; Центральная Азия; Дальний Восток. При этом какие-то государства становятся жертвой растущих аппетитов России; другие же, которые сами представляют собой растущие империи с экспансионистскими амбициями, вступают с ней в соперничество.

В Средиземноморском бассейне не прекращается соперничество с Османской империей, усугубляемое результатами Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Вмешательство европейских держав под предводительством Германской империи лишило Россию законных плодов победы в этой войне. Австро-Венгерская (ранее Австрийская) империя, недавняя союзница России, тоже все чаще выступала ее противницей на Балканах. Соседство с Османской империей на Кавказе с давних пор служило источником конфликтов; на рубеже XIX–XX веков такой взрывоопасной зоной были районы, где преобладало армянское население, живущее по обе стороны границы.

Российская экспансия в Центральной Азии, продолжавшаяся с XVIII века, привела к присоединению казахских земель. Вслед за этим Россия установила протекторат над Бухарой и Хивой и подчинила себе Кокандское ханство, приблизившись к границам Персии. С последней она уже дважды сталкивалась на Кавказе в начале XIX века — из-за Грузии в 1800–1810 годах и Восточной Армении в конце 1820-х, оба раза одержав верх. Новое продвижение России в конце века положило начало ее соперничеству с Британской империей, чьи владения в Индии соседствовали с Афганистаном, подчиненным российскому влиянию.

В районе Дальнего Востока Россия, соперничая с другими европейскими державами (в первую очередь с Великобританией), старалась воспользоваться слабостью Китая в…