Небо без края

Оглавление

Пролог

Лето

Осень

Зима

Весна

Лето

Благодарность

Примечания

Julia Engelmann

HIMMEL OHNE ENDE

Перевод с немецкого Татьяны Набатниковой

Дизайн обложки Катерины Анфилатовой

Энгельман, Ю.

Небо без края : роман / Юлия Энгельман ; [пер. с нем. Т. Набатниковой]. — М. : Издательство АЗБУКА, 2026. — (Имена. Зарубежная проза).

ISBN 978-5-389-34154-8

16+

«Небо без края» — трогательный, проникновенный роман взросления о девочке-подростке, переставшей ощущать вкус жизни.

Шарли пятнадцать, и у неё всё плохо. Она скучает по отцу, ушедшему из семьи. Злится на маму, потому что у неё появился новый мужчина. Разрывает дружбу с лучшей подругой, когда та начинает встречаться с парнем, в которого Шарли влюблена.

Кажется, что между Шарли и остальным миром возведена стеклянная стена, которую невозможно разрушить.

Но когда в её классе появляется новенький, он превращает эту стеклянную стену в окно автомобиля, которое можно опустить, чтобы Шарли наконец-то снова могла протянуть руку к небу.

Тем, кого люблю

«Мы были вместе. Остальное я забыл…»

Уолт Уитмен

— Ты знаешь, почему ты здесь, Шарлотта? — спросила госпожа Кнуббен.

— На этом свете? — уточнила я, обкусывая ногти.

Шла большая перемена, и все были во дворе школы. Я не находила ничего плохого в том, что мне придётся обойтись без них и никого из них не видеть. А плохо было то, что мне велели явиться к нашей школьной психологине, о чём я узнала лишь пять минут назад, ну и ладно.

— Нет, — улыбнулась госпожа Кнуббен. — Здесь, у меня.

Я пожала плечами, не поднимая глаз от письменного стола, разделявшего нас. Стопки папок, разбросанные ручки, изюм в розетке, пачка сигарет.

— Как ты думаешь, почему твоя мать, я и госпожа Рейхова сошлись на том, что было бы неплохо нам с тобой вдвоём спокойно побеседовать?

Квартира — это отражение души, — всегда говорила мама, когда заставляла меня прибраться в комнате. В душе госпожи Кнуббен было подозрительно привольно для школьной психологини. Да к тому же ещё и задымлённо.

— А ведь ты, вообще-то, хорошая ученица, как мне сказала Сюзанна… то есть госпожа Рейхова, но в этом году, кажется, что-то пошло не так, и коллеги, ясное дело, обеспокоились, как ты потом справишься с выпускными экзаменами.

Я ничего на это не ответила, но госпожа Кнуббен всё равно что-то записывала, а я пыталась выглядеть как можно нормальнее, только, к сожалению, не знала, как это.

— Расскажи, как у тебя идут дела в последнее время?

Кое-что изменилось: я припомнила, что мой любимый напиток «холодный чай» перестал быть вкусным, а белый свет перестал быть светлым.

— Ничего не случилось в вашем классе?

Я неотрывно таращилась на изюм в розетке и задавалась вопросом, ела ли его вообще когда-нибудь госпожа Кнуббен. На этой неделе я впервые расплакалась на уроке.

— Или, может, ты влюбилась?

Свою влюблённость в Миколая я пыталась держать в тайне от всех, даже от себя самой.

— Есть ли у тебя подруга, с которой у тебя доверительные отношения? С кем ты могла бы поговорить.

Я подумала о том, что между мной и Кэти всё рухнуло. Потому что во мне, судя по всему, было что-то такое, что всех отталкивало.

— Или дома кто-нибудь. Как у тебя с родителями?

Я подумала о том, в каком стрессе мама была в последние недели и что о моём отце мы вообще никогда не говорили с тех пор, как он ушёл, и я по сей день не знала, куда мне со всем этим деваться — с этой тоской и болью.

— Не знаю, — соврала я. И даже если я действительно многого не знала, то следовало спросить себя, почему я никогда не пыталась выговорить хотя бы то немногое, что я всё-таки знала.

— Ну, хорошо, — сказала госпожа Кнуббен, — ты и не обязана ничего говорить. Давай сегодня для начала просто познакомимся. Есть у тебя что-то другое, что ты хотела бы обсудить, Шарлотта?

Иногда я себя спрашиваю, кто я и всё такое, — промелькнуло у меня в голове. И я рассердилась на себя за то, что у меня всегда эти дурацкие мысли, которые только всё портят.

— Да, — сказала я.

— Чудесно, я тебя слушаю.

— Шарли.

— Что-что?

— Дело в «Шарлотте». Меня зовут просто Шарли.

Госпожа Кнуббен вздохнула.

— Тогда давай на этом остановимся. Ты ведь знаешь, где меня найти, если всё же решишься поговорить. Мы, школьные психологи…

Как раз в этот момент мне что-то взбрело в голову в этом битком набитом кабинете госпожи Кнуббен. Я подумала, как было бы чудесно сейчас запеть от всего сердца. Запеть так, чтобы довести кого-то до слёз. На большой сцене, где тебя все слушают. Это было, наверное, равносильно тому, чтобы быстро добежать до автобуса и не опоздать на него, только не ногами, а голосом. Один раз в жизни спеть так, — думала я, — чтобы это было действительно Нечто. Но я понятия не имела, как я — в настоящий момент — могу к этому прийти.

Меня, к сожалению, окончательно добила последняя фраза госпожи Кнуббен:

— И ещё, Шарлотта, твоя замкнутость меня совсем не пугает.

Я даже подумала, что ей самой не помешало бы сходить к психологу, если она говорит такие фразы, и я твёрдо решила, что ноги моей больше не будет в её просторной, чисто прибранной душе.

Мои слёзы были такие же тихие, как я сама.

Тетрадь и мои записи расплывались у меня перед глазами, и всё становилось неразличимым — клеточки, циферки, иксы.

— Шарли, — повторил господин Куле, — не могла бы ты прочитать нам вслух решение примера 4а?

Я смотрела на свои руки с обкусанными ногтями, не смея поднять глаза. Я была как замороженная, только сердце у меня колотилось.

— О боже, да она опять плачет, — сказала София.

Я ненавидела это своё состояние, когда не могла произнести ни слова. Когда другие над этим смеялись. Когда я чувствовала, как краснею, а потом неизменно начинала плакать.

— Да у неё в голове просто полный вакуум, — засмеялся Шмитти. Остальные ему подхихикивали. Может быть, он и прав. Может быть, голова у меня действительно пустая. Я оглянулась на Кэти, ища поддержки, но та лишь закатила глаза.

— Ну хорошо, — сказал господин Куле, — кто-нибудь может ей подсказать?

София зачитала решение задачи вслух, и я в тысячный раз в этом учебном году пожелала быть такой, как она. Красивой, умной, всеми обожаемой. И, когда прозвенел звонок, я в тысячный раз в этом учебном году пожелала очутиться как можно дальше отсюда. Или хотя бы просто в другом месте. И со странным чувством подумала о том, что никто бы этого даже не заметил. Всем было безразлично. Не играло роли, есть я тут или нет. Потому что я никого не любила. И меня никто.

— Шмитти требует слишком много внимания к себе, — говорила я Кэти после уроков, когда мы, наконец, шли по школьному двору. — А София вообще думает, что она нечто недосягаемое.

Мы сидели за одним столом с пятого класса — Кэти и я. Меня всегда восхищало, что она про каждого находила что сказать. Но в этот раз Кэти не ответила мне, как обычно, «да-да, точно». Вместо этого она произнесла:

— Тебе не стоит относиться к этому так серьёзно.

— Но они же подняли меня на смех, — возразила я. — И я не понимаю почему.

Это началось в последний учебный год. А ведь я при этом не делала ничего особенного. Всё было как и в предыдущие три года.

— Ты слишком зацикливаешься на этом.

Тут мимо нас пробежал кто-то с красным рюкзаком. Миколай. Я попыталась сделать такое безучастное лицо, чтобы по мне ничего не было заметно. Я ни с кем не хотела говорить о Миколае, даже с Кэти.

— Я уже начинаю сомневаться в себе, спрашиваю, кто я есть и всё такое, — сказала я.

Эта фраза выскользнула у меня сама собой.

— Окей, — сказала Кэти. И потом засмеялась. Это был типичный сухой смех Кэти, громкий и хрипловатый. — Иногда ты и впрямь бываешь очень странной.

Я сглотнула. И тоже засмеялась.

— Да, я знаю, — сказала я. — Давай сегодня что-нибудь устроим? Могли бы пойти в Аркаду.

— Нет, у меня сегодня наш самодеятельный театр, а потом мне надо присматривать за Мерли, мама на работе, — сказала она.

Мерли — это была собака Кэти. И по тому, как она это сказала, я уже могла бы кое-что заметить. Но я ничего такого не подумала.

— А ты, собственно, пойдёшь? В Летний театр? — спросила она. София каждый год играла у них главные роли, и каждый год я соглашалась с Кэти, что это просто неприлично.

— Конечно, — сказала я, хотя не имела намерения видеть своих одноклассников чаще, чем необходимо.

Когда мы дошли до стоянки велосипедов, я заметила на земле монету, она блестела на солнце, но я её не подняла.

— Может, сходим в Аркаду на следующей неделе, — сказала Кэти.

— Да, может быть, — согласилась я.

Кэти села на свой велосипед и уехала.

— До завтра, — крикнула она.

— До завтра, — ответила я и подавила ужасное чувство, которое расползалось у меня в животе.

Чтобы стать лучшими подругами, нам с Кэти потребовалась всего одна пятиминутная перемена. Это было в конце пятого класса. Мы стояли рядом в умывалке туалета для девочек. Я подставила ладони под струю холодной воды и тайком наблюдала, как Кэти подводит себе глаза. Эта чернота выглядела потрясающе. Хотя мы были ровесницы, Кэти казалась старше. Она была во всём передовой, с опережением зажигания, она раньше всех узнавала, какие кроссовки в моде, как писать любовные письма, где купить увеличивающие бюстгальтеры, и эти её знания в равной степени меня восхищали и пугали.

— Что-то не так? — спросила она своим хрипловатым голосом.

Я помотала головой, но тут её холодный взгляд потеплел и вызывающе сверкнул.

— Хочешь попробовать? — спросила она, протягивая мне чёрный карандаш.

Пощипывало, когда я красилась, и глаз немного слезился, но я продолжала. Потом посмотрела в свои совершенно новые глаза. Более взрослые, более крутые, к моему удивлению и ужасу. Глаза были как у Кэти.

— Выглядит замечательно, — с гордостью сказала я.

— Замечательно? — Кэти сухо усмехнулась и, выходя за дверь, добавила: — Выглядит круто! — И я, стоя перед зеркалом, приколола себе эту фразу, как орден, на джинсовую куртку и больше никогда его не снимала.

Я опустила стекло пассажирской дверцы и высунула руку навстречу ветру. Я делала это всякий раз, совершенно автоматически. Сама не знаю почему.

— Что было сегодня в школе? — спросила мама.

Я смотрела на её профиль. Каждое лето у неё на лице высыпало невероятное множество веснушек, также на кистях и на предплечьях, а она была красивая, даже когда усталая, с той же естественностью, с какой я была некрасивой, и временами я втайне злилась на неё. Что она не передала мне это по наследству.

Маркус запищал у меня в ногах. Мы ехали к ветеринару, потому что у Маркуса в последнее время пропал аппетит. Маркус — так звали мою морскую свинку.

— В школе всё было хорошо, — сказала я.

Я не хотела, чтобы мама беспокоилась, чтобы она узнала о том ужасном чувстве у меня в животе. У неё и без того было много проблем с её ночными дежурствами в больнице и со всеми сверхурочными. В недели её дежурств она была нервной и рассеянной и всё равно заботилась обо мне, я это знала. Но, к сожалению, она тоже быстро заставляла меня срываться.

— Расскажи всё-таки, что новенького?

Вот такими вопросами, например.

— Ничего, — коротко сказала я.

Я иногда спрашиваю себя, кто я есть и всё такое. Зачем я вообще это сказала? Может быть, Кэти и права. Может быть, я действительно была странная. Я прикинула, смогу ли вообще когда-нибудь для чего-нибудь найти нужные слова. Слова, которые означали бы то, что я имела в виду, что я действительно глубоко внутри имела в виду. Но это была пытка. Потому что я стыдилась своих слов. И стыдилась своего молчания.

По радио пела Леди Гага.

— Всегда этот грохот, кто ж это выдержит.

Мама уменьшила громкость радио. И я подумала, как было бы хорошо, если бы можно было просто увернуть громкость у меня в голове, но там было ужасно громко, и всё было переполнено безумными мыслями. Безумные мысли, их становилось больше с каждым днём, и я не могла от них избавиться. Безумные мысли, которые за последний год размножились у меня в голове и ставили передо мной тысячу вопросов, на которые я не находила ответа. Почему я была такой, какая есть, — такой тихой, тупой, такой странной, — и почему я никак не могла научиться быть собой. Или хоть кем-нибудь.

Моей руке стало холодно от встречного ветра, но не по-настоящему холодно, недостаточно холодно. У меня тоже в последнее время не было аппетита. Как будто всё вкусное перестало быть вкусным. Например, «холодный чай». И я думала, что, может, в городе ходила какая-то инфекция, которой мы оба заразились — Маркус и я.

У ветеринара я не стала заходить в кабинет, осталась сидеть в машине. Я хотела побыть одна. Я увеличила обороты вентилятора. Мне было слишком жарко в моей джинсовой куртке, но я её не снимала. Понятия не имею почему и понятия не имею, почему я всё ещё носила её. Это была куртка моего отца, и я спасла её из мешка с одеждой, которую мама собралась отдать на благотворительность. Эта куртка никогда мне не шла и была слишком велика. Но всё равно, это была его вещь. И по крайней мере Кэти нынешним летом сказала, что у меня «крутой винтажный вид». Я передвигала пассажирское сиденье то вперёд, то назад и смотрела в пустоту.

Когда моя тишина впервые стала для меня проблемой, мне было семь лет. Отец стоял в прихожей с дорожной сумкой и непроницаемой миной. С каждой секундой он становился для меня всё более чужим. А накануне вечером я слышала его голос из соседней комнаты.

— Всё это для меня слишком, Хелен, — сказал он.

И теперь, когда я стояла в прихожей напротив него и его дорожной сумки, я не сказала: «Я не понимаю, что произошло».

Я не сказала: «Я боюсь тебя потерять».

Я не сказала: «Пожалуйста, останься».

Вместо этого я смотрела, как он словно в замедленной съёмке брал сумку, поворачивался, открывал дверь и уходил. И я — я забилась в свою кровать и включила телевизор.

Он оставил после себя дыру, дыру в форме моего отца, и я — через эту дыру — заглянула в пропасть, тогда как меня переполняла любовь, которой теперь некуда было деваться.

Я была слишком юной, чтобы знать, как происходит то и другое: стоять на краю пропасти и не падать в неё. Удержать любовь и не захлебнуться в ней. Итак, я сделала то же, что мама: я обвинила его и назвала слабаком. Но внутри себя я обвинила мою тишину. Ведь — конечно же — это я была той, кого ему стало «слишком». И потом, потом я делала попытки забыть его.

На обратном пути от ветеринара я держала Маркуса на руках. Какое облегчение было знать, что он снова выздоровеет.

— Может, мы просто давали ему неправильный корм. А теперь мы должны следить за тем, чтобы он действительно глотал таблетки, — сказала мама, ещё когда мы выезжали с парковки у ветклиники, но её голос размылся, слился с шумовым фоном, и всё звучало одинаково, каждое слово, каждый слог, каждый звук.

Я смотрела в небо, проплывающее мимо.

Оно было по-летнему голубым, с брюхатыми облаками разной величины. Оно никогда не бывает одинаковым, небо, оно всегда чуточку другое. Мне это нравилось. Бесконечность, широта, свет. Краски, из которых хотя бы одна не имела даже названия, и облака, из которых хотя бы одно походило на Маркуса. Странно, что позади неба скрывалась Вселенная. Иногда я пыталась представить себе её, Вселенную, но всякий раз, наталкиваясь на край моих мыслей, я сдавалась.

— Ну где ты опять затерялась со своими мыслями, Шарли? — спросила мама.

Я кусала ногти и злилась, что не могу это остановить.

— Нигде, — сказала я и задумалась, как называется чувство, когда ты печалишься из-за всей той красоты, которую пропустил в прошлом, и из-за всей той красоты, которую ещё пропустишь в будущем.

Когда мы припарковали машину перед нашим домом, я снова подняла пассажирское стекло и спросила себя, стану ли я когда-нибудь кем-нибудь хоть для кого-нибудь. Но этот вопрос мелькнул лишь на одну секунду. И тут я заметила, что мама смотрит на меня. Она смотрела на меня так, будто только что получила плохую новость, и этой плохой новостью была я.

— Шарли, я за тебя беспокоюсь, — сказала она.

В моей комнате было сумрачно. Я посадила Маркуса на кровать. Он был тёплый, и от него пахло сеном.

— Эй, маленький пират, — прошептала я. Это из-за чёрного пятна, которое обрамляло его правый глаз, словно повязка одноглазого пирата. Потом я пошла в кухню, завернула таблетку в листик базилика, вернулась и поднесла ему лекарство.

— Ты должен это съесть, хорошо?

Маркус был, если честно, моим единственным другом, наравне с Кэти. Вообще-то морские свинки не выживают в одиночестве, но Маркус как-то выживал, и это с самого начала нас сроднило. Потому что мы оба знали, каково это — быть одному, он и я.

Мы познакомились в приюте для животных. Я стояла там рядом с мамой под ярким растровым светильником, прямо на уровне глаз — клетка М.3.2. И в клетке М.3.2. сидела дрожащая морская свинка с чёрной «заплаткой» на правом глазу. Внимание, можно содержать лишь в одиночку, — гласило предупреждение на табличке, но я уже и без таблички это почему-то знала. Что мы подходим друг другу. Я выложила на стол десять евро монетами разной величины, мама заполнила бумаги по «усыновлению», и я, запасшись брошюрами типа «Нарушения в поведении морских свинок» и «Углы и норки: создайте грызуну идеальное жизненное пространство», блаженно направилась на парковку с моим новым домашним питомцем в руках.

Когда Кэти его впервые увидела, она протяжно ахнула:

— Ой-й-й, крыска!

И тут бы нам с Маркусом сразу заметить, что это не идеальное для нас жизненное пространство.

— Тебе бы тоже хотелось быть где-нибудь в другом месте? — тихо спросила я его теперь, у себя в комнате. — Где-нибудь подальше в большом, просторном мире?

И я посадила его назад в его клетку.

Вечером я чистила зубы и разглядывала себя в зеркале.

Волосы у меня нерешительной длины — полудлинные. Если бы отпустить их расти подлиннее, то я могла бы, пожалуй, блондировать несколько прядей, как это делает София. Мама часто получает комплименты за свои веснушки, но у меня они смешиваются с прыщами. Мне ещ…