Книга Фейшеса
Jaume Cabré
LA TERANYINA
Copyright © Jaume Cabré, 1984
FRA JUNOY O L’AGONIA DELS SONS
Copyright © Jaume Cabré, 1984
LUVOWSKI O LA DESRAÓ
(from LLIBRE DE PRELUDIS)
Copyright © Jaume Cabré, 1985
All rights reserved
Перевод с каталанского Александры Гребенниковой
Оформление обложки Вадима Пожидаева
Кабре Ж.
Книга Фейшеса : романы / Жауме Кабре ; пер. с каталан. А. Гребенниковой. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2026. — (Большой роман).
ISBN 978-5-389-34630-7
18+
Городские воротилы делят пирог после смерти владельца текстильной фабрики, неизвестные совершают покушения на буржуа и рабочих активистов, вся страна, кроме правительства, протестует против войны, а одна девочка учится в католической школе и целыми днями грезит. Монах-органист приезжает в женский монастырь духовником и воочию видит, что бывает с людьми, когда догматы и уставы им важнее Бога, музыки и красоты, а одна девочка рвется из пут монастырской жизни, мучительно сомневаясь в своем выборе. Начинающий вампир, истомленный жизнью Клод Дебюсси и неудавшаяся послушница, та самая девочка, впервые узнавшая, что такое любовь, встречаются в гостиной на курорте, и под угрозой оказываются не только человеческие сердца...
Жауме Кабре (р. 1947) — крупнейшая звезда каталанской литературы; его книги переведены на десятки языков, их тиражи превышают миллион экземпляров, а его эпохальный роман «Я исповедуюсь» был удостоен многочисленных премий. Трилогия «Книга Фейшеса» — истоки его творчества и неизменный фон его жизни (прототипом Фейшеса стала Тарраса, родной город Кабре), романы «Паутина» и «Фра Жуной» тоже были удостоены нескольких крупных премий. Здесь революция трагична и комична, но извечный вопрос любого детектива «кому выгодно?» напрочь заглушает любую романтическую ноту, а притягательность контроля над всеми вокруг, включая самых близких, решительно неодолима. Здесь кристально ясно, что где нет музыки, не может быть и Бога, но все церковные власти одержимы желанием закопать монаха, чьи единственные грехи — крепкая вера и любовь к музыке и людям. Здесь вампир должен выбирать между подлинным знанием и любовью, а дьяволу стоит огромного труда сделать так, чтобы люди в него поверили.
Впервые на русском!
© А. С. Гребенникова, перевод, 2026
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
Критики и пресса о Жауме Кабре
Жауме Кабре — писатель, чьи работы стали поворотными для целой эпохи.
El Temps
Жауме Кабре — один из самых ярких наших писателей.
Мартин Шульц,
президент Европейского парламента
Жауме Кабре — создатель обширной галереи незабываемых персонажей, которые остаются с нами надолго.
Сэм Абрамс, Centre Català del PEN Club
В отличие от обычных влюбленных, люди, влюбленные в книги, могут безнаказанно делиться своей страстью, не рискуя выглядеть больными. Что я и делаю: сию секунду бросьте читать эти строки, бегите в ближайший книжный и купите там любую книгу Жауме Кабре. Прошу извинить мне повелительный и слегка лихорадочный тон. Ничего не поделаешь: мы все знаем, что такова уж любовь.
Estandarte
Два романа Жауме Кабре, <«Паутина» и «Фра Жуной, или Агония звуков»>, составляют первые две части трилогии, где действие происходит в мифическом городе Фейшесе и его окрестностях. В «Паутине» речь идет об интригах и борьбе за власть, которые разворачиваются вокруг городской текстильной промышленности во время «Трагической недели». Во «Фра Жуное» мы видим борьбу совершенно иного рода, и она, хотя и бескровна, тоже крайне жестока: здесь герой вынужден выступать еретиком перед лицом религиозной ортодоксии и нетерпимости.
El País о «Паутине» и «Фра Жуное, или Агонии звуков»
Все события здесь подчиняются строгой каузальности, однако временна́я шкала лишена механистичности и линейности: история рассказывается краткими фрагментами, словно ее течение возможно различить лишь в бурных водоворотах... Мощь этих фрагментов неслучайна — она рождена подлинным талантом рассказчика, — и тем они ценнее: каждый осколок истории проживается, интернализируется.
Avui о «Паутине»
Монаха отправляют духовником в удаленный от мира женский монастырь, а спустя несколько лет обвиняют в наихудших грехах: ереси, нарушении тайны исповеди, дурном влиянии.
У этой истории есть все задатки хоррора. И это увлекательнейший роман, где есть жажда власти, и невзгоды, и мелочность духа, которая прикидывается смирением и жертвенностью, и невежество — зачастую синоним слепой веры, которая не умеет и не желает критично взглянуть на собственные догматы...
Что будет, когда в монастыре объявятся послушницы, для которых строгое соблюдение обетов и полная нищета — кара, а не путь к Господу? Что будет, когда кто-нибудь усомнится в исконных традициях? Что будет, когда столкнутся интересы многих, в том числе магната из Фейшеса и дьявола? А что такого? Дьявол тут тоже есть.
Прочтите «Фра Жуноя, или Агонию звуков» — вам гарантированы несколько часов абсолютного счастья.
Nosaltresllegim
В романе «Фра Жуной, или Агония звуков» Жауме Кабре создал очень тщательно выписанное и новое для каталанской литературы пространство... Фра Жуной, прогрессивно мыслящий и внутренне развивающийся, выступает против норм, которые ему представляются бесплодными и душными, и тем самым — против матери настоятельницы. Перед нами два взгляда на проживание и понимание религиозных практик, и подлинный конфликт в романе — контраст власти, с одной стороны, и диалектики терпимости — с другой.
Avui о «Фра Жуное, или Агонии звуков»
«Любовский, или Безрассудство» — самая важная часть трилогии о Фейшесе... Событийный ряд помещает ее в финал, однако было бы непростительно пренебречь хронологией: из этой новеллы вырос весь цикл. «Любовский, или Безрассудство» развивает сюжет из рассказа, опубликованного еще в 1977 году: начинающий вампир и безымянная послушница впервые появляются там. Женская фигура в этом раннем рассказе была представлена так ярко, что в итоге породила целый мир — мир Фейшеса, а с ним и всех прочих персонажей. То есть «Любовский, или Безрассудство» — начало, но вместе с тем завершение, и все благодаря Аделе Турмеде, на которой строится четкая, внятная связь, протянувшаяся от «Паутины» через «Фра Жуноя» к «Любовскому». Все эти тексты возникают и вырастают из эволюции Аделы, хотя Адела даже не главная героиня.
El País о «Любовском, или Безрассудстве»
Эпик запредельных масштабов, где в конце всех дорог нас поджидает Зло.
Bibliobs о «Я исповедуюсь»
Этот роман, густая и душераздирающая исповедь стареющего человека, объемлет весь хаос истории и памяти.
Télérama о «Я исповедуюсь»
«Я исповедуюсь» — роман-гигант, сложный, плотный и невероятно богатый.
La Libre Belgique о «Я исповедуюсь»
Восемь лет труда, почти восемьсот страниц, сотни сюжетных линий и персонажей, история, которая охватывает период с XIV до XXI века, Испанию, Германию, Париж и Рим. «Я исповедуюсь» — поистине роман-великан, который вобрал в себя всю машинерию нашего мира и все литературные жанры.
L’Express о «Я исповедуюсь»
С этим шедевром Кабре достигает высот литературы.
Le Figaro littéraire о «Я исповедуюсь»
В этом поразительном романе натянута ариаднина нить абсолютного текста.
El País о «Я исповедуюсь»
Роман Кабре относится к категории книг, чье содержание и отточенный, изобретательный стиль завораживают читателя.
Le Monde des Livres о «Я исповедуюсь»
Читая эту книгу, вы понимаете, что перед вами шедевр. Пора признать, что Жауме Кабре — одна из величайших звезд в мировой литературе.
Qué Leer о «Я исповедуюсь»
«Ваша честь» — порождение блестящей фантазии, но превыше всего — очень необычного критического переосмысления <жанра исторического романа>.
El Temps о «Вашей чести»
В романе «Ваша честь» читатель найдет не только безукоризненно воспроизведенную картину эпохи, но и переживания загнанного в угол человека, чья жизнь рушится под тяжестью вины. Он, как крыса, попавшая в ловушку, мечется, пытаясь избежать опасности, но все равно оказывается раздавленным. Таким образом, перед нами предстает весь путь от высокомерия и презрения к нижестоящим до унижения и поражения, причем герой романа низвержен не по чьему-то злому умыслу, а потому, что система, которая вознесла его на вершину, насквозь прогнила. Мы потрясены зрелищем падения вельможи, его унижения и поругания, этой агонией бесчестия и стыда. Причем этот опыт мы проживаем изнутри, что делает Рафеля Массо объектом нашего презрения и жалости.
Рамон Пла-и-Арксе о «Вашей чести»,
издание в серии «Biblioteca Jaume Cabré»
Мастерство Кабре — художника, изобразившего Барселону на заре XIX века, — мощью воплощения персонажей и атмосферы напоминает Бальзака.
El Temps о «Вашей чести»
Великолепный роман об искусстве, о музыке, о смысле человеческой жизни.
Visat / PEN Català о «Тени евнуха»
Роман показывает нам, как, глядя в прошлое из настоящего, мы становимся людьми, обретаем свое лицо, свою историю.
Жорди Марругат («Narrativa catalana de la postmodernitat»)
о «Тени евнуха»
«Зимний путь» — пантональный шедевр, контрапуктический канон, чьи многочисленные музыкальные темы, включая пропавшее полотно Рембрандта, непрочитанные тексты и безответную любовь, сгущаются воспоминанием о хрупкости любви и красоты в тени неминуемой смерти.
World Literature in Review о «Зимнем пути»
«Зимний путь» — книга глубокая, многогранная и смелая; она выстроена с точностью до миллиметра, она пропитана и сплавлена в единое целое недвусмысленной музыкальностью... В этом лаконичном сборнике уже таится зерно будущего монументального труда: спустя одиннадцать лет мир, описанный здесь, расцветет романом «Я исповедуюсь».
Totxanes, totxos i maons о «Зимнем пути»
С иронией, силой, болью и страстью, страница за страницей, рискованно играя пластами времени и ракурсами, Кабре ведет нас извилистым лабиринтом судеб.
L’Unitá о «Голосах Памано»
Жауме Кабре — подлинный мастер драмы, а «Голоса Памано» — вершина современной классики.
hr-online о «Голосах Памано»
Здесь под грозовыми небесами живут наемные убийцы; брошенные дети, в которых зреет семя насилия; писатели, грозящие своим издателям наложить на себя руки; похитители картин, похищенные картинами... Ни одной естественной смерти вы в этой книге не найдете.
El País о «Когда наступит тьма»
Путешествие в самые темные закоулки души. «Когда наступит тьма» — книга о злодеях, о тех, кто причиняет боль; вот почему смерть здесь всегда маячит за ближайшим углом. Перед нами целая галерея персонажей, рожденных, чтобы стать хищниками (или жертвами); и логично, что все эти люди — мужчины.
Totxanes, totxos i maons о «Когда наступит тьма»
Эта великолепная книга читается с восторгом (и страстью) от первой до последней страницы. Что гораздо важнее, она заражает нас ни с чем не сравнимым наслаждением от чтения — готовит и зовет к другим великим шедеврам.
El racó la paraula о «Когда наступит тьма»
Кабре воспевает воображение, способность языка именовать — или прятать — сущее, улавливать вспышки жизни, гибнущей, как опаленные огнем ночные мотыльки. Он обращается к мифу об Икаре и говорит о наследии, о естественном обновлении. Что происходит, когда молодое поколение — любого биологического вида — берет на себя задачу вести остальных вперед, рассказывая новые истории?
El Periódico о «И нас пожирает пламя»
«И нас пожирает пламя», плод невероятной творческой свободы, весь построен на переносе и ассоциациях и ярко высвечивает хрупкость человеческого сознания, его нутряную, животную суть.
La Vanguardia о «И нас пожирает пламя»
Перед нами типичный Кабре (так по мазку кисти мы узнаём Пикассо, по звучанию скрипки — Вивальди): чередование рассказчиков, постоянные скачки во времени внутри одного предложения, диалоги поперек времен и пространств, говорящие имена, блестящие фразы, великолепные, ужасно смешные диалоги и фантазия, подсвеченная всполохами реальности.
La Veu dels llibres о «И нас пожирает пламя»
Этот роман вибрирует громами и молниями библейских масштабов.
Núvol о «И нас пожирает пламя»
Здесь есть сюрпризы, невероятные рассказчики, обаятельные кабаны... и все это вплетено в притчу о мотыльках, которые рискуют сгореть, чересчур приблизившись к свету. Кабре с наслаждением перемешивает интригу, драму и юмор. Роман вращается точнейшим механизмом, и он цепко улавливает и держит читателя.
Público о «И нас пожирает пламя»
Маргариде
Моему отцу
Автор воспользовался широко распространенным в литературе приемом и изменил некоторые второстепенные имена и обстоятельства, дабы избежать нареканий. Вся правда о событиях, которые были названы в прессе «Делом мануфактуры Ригау» или «Проклятием рода Ригау» и потрясли общественное мнение не только в городе Фейшесе, но и далеко за его пределами, до сих пор никому не была известна. Всегда находились люди, готовые все переиначить, а всеобщее неведение помогло им остаться безнаказанными. Сегодня у читателя есть возможность проследить извилистый путь, проложенный коварными умами, и попытаться обличить виновных до того, как на них укажет ход событий.
Казнь должна была состояться на рассвете. Осужденный всю ночь не спал и сидел на топчане, опустив голову, устремившись мыслями в непостижимые бездны. Время от времени он протягивал перед собой дрожащую руку и с каким-то изумлением ее разглядывал. Его заставили облачиться в белую рубаху, очень мятую. Она болталась на нем, как на палке, и, хотя дело было в середине августа — жара стояла нестерпимая, — время от времени на него нападал озноб и он покрывался гусиной кожей.
В застенках Монжуика было не продохнуть. Военные суды работали в ускоренном режиме, и приговоренных к расстрелу выводили из забитых до отказа камер. Их размещали в отсыревшем липком коридоре, выходившем на запад: там чувствовался запах близкой смерти.
Надзиратель молча наблюдал за человеком в белой рубахе. Тот снова и снова пытался раскурить трубку, и ничего больше его в последние часы не интересовало. Он трижды яростно отказывался разговаривать со священником и все три раза плевал на землю. В конце концов, ему уже давно было безразлично, жить или умирать. Столько ужасов творилось вокруг, что одной смертью больше, одной меньше, ничего не меняло. Прошло всего четыре коротких дня с тех пор, как его под строгой охраной доставили в Барселону, а оттуда на Монжуик. Теперь поведут из вонючего коридора ко рву, а после никогда уже не будет ничего.
В пять утра сержант с угрюмым лицом объявил, что час настал. Заключенный взглянул на него с топчана, попросил стакан воды, жадно выпил и поднялся, готовый покончить со всем раз и навсегда. Трубку он продолжал сжимать в руке и после того, как ему связали запястья.
Небо, которое осужденный созерцал в последний раз, лениво озарялось первыми лучами еще невидимого солнца, которое все не решалось взойти. Город у подножия горы спал равнодушно. Под конвоем человек в мятой рубахе со связанными за спиной руками подошел к расстрельной стене в восточной части крепости. Металлический лязг оружия и скрип солдатских ремней нарушали вселенскую тишину зари.
Когда взвод занял свои места, а начальство и раздосадованного священника оттеснили в сторону, человек отказался от черной повязки, которую протянул ему офицер. «Я хочу увидеть восход солнца», — сказал он. ¿Cómo dice? [1] — переспросил офицер. «Нет, не завязывайте мне глаза», — настаивал тот, мотая головой. Офицер пожал плечами: Como quiera [2], — и вернулся на место. Он вынул саблю из ножен и устремил взгляд на восток, к морю, к линии горизонта. Тишина была такой глубокой, что, казалось, можно услышать, как солнце, разрывая недра ночи, взбирается, чтобы выглянуть над горизонтом.
В пятнадцать минут шестого алый язычок лизнул море на востоке. Густая, зловонная сеть, опутавшая добрую половину расположенного в сорока километрах от Монжуика города Фейшеса, вот-вот должна была окончательно затянуться. Бесчисленные нити убийств, шантажа и обмана, составлявшие эту гнусную паутину, готовы были сойтись в одной дыре, куда легко просунуть руку, на уровне сердца человека. Тот умирал: он наконец все понял, увидел, как снует туда-сюда челнок и тянет нить, и попытался разобраться в том, что происходит, кто здесь верховодит, кто наживается на бесцельных смертях. В кровавой дыре рождалось глубочайшее безмолвие смерти: единственное, чего жаждали те, по чьей вине завязалось злополучное дело мануфактуры Ригау. Безмолвие, а с ним и покой.
1
Колокола Фейшесского собора били «динь» и устало откликались «дон»: так всегда провожают покойных в последний путь. Тусклый, металлический звон отражался от густых, набухших туч, что плыли над городом, ударялся о стены домов и проскальзывал в щель неплотно закрытой балконной двери особняка Ригау. Балкон вел в переполненную гостиную: люди тихо переговаривались, вполуха слушая друг друга и краем глаза следя за соседней комнатой, где теплился тусклый свет.
Адела не обращала внимания на глухой звон колоколов. Она глядела на застывшее в мрачном оцепенении безжизненное тело деда и думала. В большой гостиной не умолкали разговоры: важные господа в цилиндрах, с густыми бородами и суровыми голосами, съехались сюда, чтобы отдать дань уважения покойному Франсеску Ригау, удостоенному золотой медали города, именитому патрицию и основателю небольшой текстильной империи.
Время от времени кто-нибудь заходил в комнатку и через несколько минут незаметно ретировался. До слуха девочки донесся монотонный гул за стеной: где-то в доме читали молитвы по усопшему. Ей лучше было и дальше сидеть в одиночестве — и чтобы попрощаться с дедом, и потому, что глаза были полны слез, а других носовых платков не осталось.
Сеньор Жулиá Ригау казался частью гостиной: его нарочитая отстраненность гармонично сливалась с чопорной сдержанностью именитых особ на портретах у камина. В вычурных настенных консолях с рогами изобилия и в мутных, тусклых зеркалах отражались его седоватая шевелюра и вздувшаяся вена на шее: вена эта вздувалась всякий раз, когда старик бывал изрядно озабочен. Ему пришлось прервать полезный разговор с сеньором Серраделем — недобрым человеком и опасным конкурентом с обширными связями, — как только в дверях показался сеньор Гавальда. Ригау поспешил его перехватить: со смертью старшего брата назревало принятие важнейшего решения. Предстояло довести дело до конца. Прихрамывая и переваливаясь с ноги на ногу, он устремился на другой конец зала и чуть не наткнулся на кресло: оно обычно стояло вовсе не там, но в погребальной суматохе оказалось возле полки со статуэтками из коллекции сестры.
С печальной миной выслушав соболезнования Гавальды, Ригау приготовился никуда его от себя не отпускать весь вечер. Постоял с ним перед телом покойного — полминуты, не больше. Потом увел в уголок гостиной и предложил выпить рюмочку ратафии, от коей сеньор Гавальда с мученическим видом отказался, приложив ладонь к животу.
— Нам с вами ясно, друг мой Гавальда, что жизнь идет вперед, как ни горька утрата... — ораторствовал Ригау.
— Да-да, сеньор Ригау, я всецело доверяю вашему суждению, во всех отношениях. — Тут Гавальда нацепил пенсне, чтобы яснее видеть существо вопроса.
Присяга верности была принесена: Жулиа понимал, что теперь правая рука Франсеска служит ему. А потому продолжал, пользуясь небольшой передышкой, пока никто не подходил с соболезнованиями:
— Дело в том, что как раз вчера вечером, незадолго до того, как отойти на покой, бедолаге Франсеску предложили одно дельце. Мне кажется, он предпочел бы о нем забыть, но мне оно по душе. Необходимо срочно дать ответ, понимаете? Самое позднее в пятницу сказать, что мы согласны.
— Но ведь пятница завтра.
Сеньор Жулиа был несколько ошарашен, но ловко продолжил:
— Вот поэтому и говорю: надо обсудить это сегодня, Гавальда.
— Сегодня? Как?
— Прямо здесь. Другого выхода нет.
Сеньор Гавальда в недоумении согласился. Еще не договаривая, хозяин фабрики давал понять: необходимо заручиться поддержкой большинства членов совета директоров, дабы избежать разногласий сами знаете с кем. Гавальда заверил, что на сеньора Серру можно положиться, если затея — тут он улыбнулся — не полное безумие. И снял пенсне, чтобы получше вникнуть в суть таинственного предложения.
Жулиа Ригау вкратце изложил дело. Он был слегка напряжен, поскольку пора было прощаться с уходящими гостями, но доволен, что заполучил важного союзника.
Довести беседу до конца им не удалось: не успел Ригау без церемоний отделаться от Суккарратса, как появился сеньор Аркади Коста, скользкий тип, похуже Серраделя, с которым следовало держать ухо востро.
— Какая утрата для всех нас, Ригау. — Сеньор Коста важно похлопал его по плечу, каждым уверенным движением показывая, что он здесь главный. — Великий был человек, поверь мне.
Жулиа Ригау сжал зубы и с вымученной улыбкой стал выслушивать посмертные хвалы, которые безжалостный стервятник Коста возносил покойному — такому же хищнику, как и он сам: смерть превратила его брата в достойного ностальгических дифирамбов благостного мужа.
Во всех углах гостиной присутствующие то и дело заговаривали между собой о ситуации в стране, о стычках с маврами, угрозе войны, нелепом мобилизационном законе Линареса [3] и этой невыносимой духоте. Когда поблизости появлялся кто-то из родни дона Франсеска, все скорбно склоняли головы, изображали печальную улыбку, а после продолжали толковать о том, что мы забыли в этой Африке.
Сеньорите Мерсе Ригау было жаль покойного брата, но она с удовольствием отметила про себя, что поминальная церемония проходит пышно. Приподняв выщипанные в ниточку брови — неизменный знак напряженных раздумий, — Мерсе сосредоточенно оглядывалась вокруг, стараясь ничего не упустить. Она знала, что все те, кого она ни за что не пригласила бы в гости, рады воспользоваться предлогом бесцеремонно пролезть в открытую дверь, лишь бы безнаказанно сунуть нос в чужие дела. Кто бы ни умер, такое происходит всегда, и везде нужно поддерживать порядок, чтобы не дать злым языкам повода для пересудов. Хорошо, что Мадрона сразу вызвалась помочь. Окинув гостиную взглядом, хозяйка вздохнула: опять этот полоумный племянничек, Энрик, сидит в одиночестве, погруженный в какие-то нелепые мысли.
Полоумного племянничка мучила изжога. Энрик Турмеда уже несколько минут с тревогой следил за тем, как сеньор Жулиа вьется вокруг Гавальды, и был уверен, что оба что-то затевают. Он понимал, что со смертью тестя лишился покровительства, и изо всех сил пытался предугадать, откуда ждать беды. Лишь дочь связывала его с семейством Ригау. Да еще, пожалуй, все то, что ему было известно о происшествии на Филиппинах: если вдуматься, дело могло бы разрастись до серьезных масштабов. Лишь бы на этом не обжечься.
Сеньор Жулиа Ригау снова направился в противоположный конец зала, едва не задев сидящего неподалеку родственничка. Они даже не взглянули друг на друга. Энрик встал и пошел за дочерью в комнату, где покоился усопший. Турмеда с ног валился от усталости, а главное, не знал, куда себя деть. До него доносился гул женских голосов: читали розарий [4]. С порога он бросил взгляд на большой зал: кроме прислуги, там оставались только мужчины, собравшиеся в небольшие группы и тихо беседовавшие о вещах, далеких от смерти, будто дом Ригау был продолжением Клуба воротил [5]. В одной из групп заправлял Серрадель, в другой Коста: оба, как всегда, задавали тон разговору. Энрик пожал плечами. Хозяева городской промышленности ему не нравились. По его мнению, они были невежественны и держали в руках бразды правления лениво и убого. Сеньор Турмеда полагал, что власть немыслима без чувства прекрасного и должна сочетать изящество, твердость, уверенность, достоинство и дальновидность — то, что придает ей подлинное величие. Не многие это понимали. Неотесанный дядюшка и большинство его коллег правили так, словно справляли нужду. Со вздохом Энрик отвернулся и направился в комнату:
— Доченька, нам пора.
Вновь входя в гостиную, Энрик едва не столкнулся с Гавальдой. Оба сухо кивнули, и Гавальде даже не пришло в голову выразить соболезнования. Турмеда крепко взял дочь за руку и остановился у группы, где, как он заметил, обсуждали этого болвана по прозвищу Нищета и его демагогические речи.
— Дядюшка, я увожу Аделу.
— Да-да. Иди, милая. — Ригау ущипнул девочку за щеку, и та отстранилась. — Иди попрощайся с тетушкой. Кстати, чуть не забыл, Энрик, — продолжал он, не меняя тона. — Через час мы встречаемся здесь. Я уже всех предупредил.
— К чему такая срочность? Разве нельзя отложить заседание на завтра?
— Нет, дело не терпит отлагательств.
— Мне хотелось побыть с дочерью.
— Делай как знаешь. Если решишь не приходить, не жалуйся потом.
— Понятно; обязательно приду.
Сеньор Турмеда сгорал от любопытства. Он и так никогда не пропускал заседаний совета директоров, а тем более сейчас, когда было ясно: дядюшка и Гавальда что-то затевают.
Дочь вышла из комнаты, где читали розарий, унося на одной щеке поцелуй тетушки, на другой поцелуй сеньоры Мадроны; в ушах у нее все еще раздавались жалостливые вздохи всех остальных женщин. Ригау проводил их до дверей. Именно сейчас уходить Энрику и не хотелось. Ему казалось, что без него Жулиа будет только удобнее плести интриги.
— До свидания, дядюшка, — сказал он на прощание.
Голос его звучал с вымученной естественностью. Начинало темнеть. Солер со скучающей миной зажигал фонари двуколки.
— Домой, Солер, — бросил сеньор Турмеда, когда они усаживались в коляску.
Дорогой, до смешного короткой, он размышлял, что, в сущности, не стоило заставлять Солера весь день томиться в ожидании. И признался себе, что принял такое решение лишь потому, что был заранее уверен: у дома Ригау выстроится целая вереница экипажей и присутствие его двуколки среди них может сыграть ему на руку.
Все ухищрения пропали втуне. Энрик был удручен. Он мечтал, что богатство тестя достанется его дочери, но по завещанию все переходило к Жулиа, а тот, ко всему прочему, обладал отвратительно крепким здоровьем и из кожи вон лез, чтобы не дать Турмеде ни крупицы семейного состояния.
2
На вокзале было почти безлюдно. У дальнего конца перрона, словно пытаясь дать понять, что он тут ни при чем, пыхтел паровоз. Дым висел в воздухе клочьями грязной ваты, но Меркадер его не замечал. Рабочий был слишком поглощен тем, чтобы по порядку вспомнить все полученные инструкции. Прислонившись к одной из колонн, поддерживавших навес над перроном, он не спускал глаз с немногочисленных пассажиров, которые готовились к посадке. Неспешно, с равнодушным видом прошелся вправо и влево и окончательно убедился, что за ним никто не следит. Увидев, как начальник станции с красным флажком готов дать сигнал к отправлению, напрягся, готовый к рывку. Раздался звонок, поезд нетерпеливо засвистел, начальник развернулся и направился на другой конец перрона, к паровозу. Меркадер запрыгнул на площадку второго вагона. И в тот же миг ощутил толчок — поезд тронулся. Из тамбура рабочий прошел в вагон. Тот был на удивление пуст — хотя нет: в дальнем конце угадывалась пара шляп. Два собеседника за разговором. Меркадер сел лицом по ходу движения, у самой двери. Ощупал бороду и подумал, что с чужими волосами на подбородке выглядит чрезвычайно смешно. Но тут же решил, что сейчас это не страшно: так его никто не сможет узнать. А значит, никто и потешаться над ним не станет. Точно.
Редкие домики у путей понемногу уплывали назад. Поезд двигался вперед рывками, как будто разогнаться стоило ему невероятных усилий. Хотелось задремать под монотонный стук колес, тудух-тудух, но тут Меркадера снова начала мучить мысль, почему, черт возьми, именно ему поручено это дело; может быть, это просто испытание перед более рискованными заданиями.
Они уже выехали за город. Делать ничего не оставалось, только ждать. Ждать, что незадолго до прибытия на станцию Монкада кто-то подойдет и скажет: «Что, любезный, дымом дышать — здоровью вредить?» И нужно ответить: «Да, господин хороший, потому-то я и не курю». Чушь какая-то. Глупости. И с этого момента снова ждать указаний. Что же я, тьфу ты, всю жизнь так и проживу, исполняя чужие приказы? И кто же, интересно, связной? Может, те двое в глубине вагона.
Дверь открылась, и грохот колес по рельсам стал громче. «Ну вот, это он», — подумал Меркадер, приподнимаясь на сиденье, готовый ответить, мол, да, господин хороший, потому-то я и не курю. Вошедший обливался потом, он был полноват, смотрел на Меркадера без малейшего интереса, в левой руке держал небольшой чемодан и был одет в серое. Он с шумом захлопнул дверь, тут же переключил внимание на что-то другое и сел неподалеку, по другую сторону прохода. «Почему он молчит?» — удивился Меркадер. Искоса взглянул на попутчика. Тот поставил чемодан на колени, придерживая его руками, и рассеянно смотрел в окно, будто остальные немногочисленные пассажиры вагона его совершенно не занимали.
Дверь снова открылась. «Может, теперь это он?» Но оказалось, контролер. Меркадер полез за билетом, но тот прошел мимо — билеты он пока не проверял. Хлопнула дверь за спиной: вероятно, контролер ушел в другой вагон. Увлеченный игрой в угадайку и попытками вычислить нужного человека, Меркадер не знал, мимо каких поселков проезжает: поезд стрелой летел вперед, и пейзажи за окном равнодушно скользили мимо. На следующей станции в дверь, за которой он следил, вошли две женщины. Вагон наполнился их смехом. «Крестьянки, видно, едут куда-то или возвращаются», — подумал Меркадер. Попутчик неподалеку по-прежнему смотрел в окно, как завороженный. Паровоз выпускал густые клубы дыма, и это встревожило Меркадера: любой, кому вздумается поболтать, мог ляпнуть что-нибудь про дым, а он-то как разберет, с умыслом или нет. Хотелось закурить трубку, но он удержался — мало ли что.
За спиной послышался шум — кто-то вошел через другую дверь. Ясно слышалось, как щелкает машинка контролера, пробивая билеты. Меркадер приготовил свой и подумал, что, если этот толстяк и есть связной, он, скорее всего, ждет, пока контролер уйдет, чтобы заговорить про дым. Людей в вагоне было мало, но контролер не спешил: остановился поболтать с крестьянками. «Видно, часто ездят, вот и знакомы», — решил Меркадер. Делать было нечего, да и контролера приходилось дожидаться, и он принялся подслушивать их разговор. Ничего особенного. «Ну что сегодня?» — спрашивали женщины. А контролер: «Говорят, дела совсем плохи, особенно в Барселоне». «То-то и оно, — подумал Меркадер, — все только об одном и толкуют. Ни о чем другом речи нет. Даже эти крестьянки, которым, казалось бы, все равно. Или не все равно? Если верить слухам, через пару дней полмира завербуют и, как пить дать, отправят с тощим вещмешком в Африку: того гляди, и бедолагу Рамона туда пошлют, и других ребят» [6].
Он провел рукой по лицу, погруженный в свои мысли. Контролер уже стоял рядом, но сперва подошел к мужчине с чемоданом, прокомпостировал его билет и поздоровался с ним, как с давним знакомым. Пассажир — все еще потный, неужели связной? — похоже, был не из разговорчивых, но на приветствие ответил. Тем временем Меркадер снова отвлекся, задумавшись о своем. Контролер приблизился:
— Что, любезный, дымом дышать — здоровью вредить?
— Как? Что? Что вы сказали? — переспросил рабочий, протягивая билет.
Контролер взял билет, пробил его и, возвращая, повторил:
— Что, любезный, дымом дышать — здоровью вредить?
Меркадер взял билет, удивленно его разглядывая. Затем в изумлении уставился на контролера, который все еще стоял рядом. Наконец до него дошло:
— Точно, не годится. То есть да, любезный, потому-то я и не курю. В смысле, господин хороший.
Сказал он это слишком громко, и ему показалось, что его услышал весь вагон. Контролер раздраженно скривился, будто намекая, что с такими типами далеко не уедешь. И жестом попросил его выйти в тамбур:
— Через пять минут. Идет?
Меркадер кивнул — что еще оставалось? Контролер скрылся за дверью, а Меркадер выждал немного, прежде чем встать, небрежно буркнуть, что, мол, пойду разомну ноги, убедиться, что никто не обратил на него внимания — да и не услышал его, похоже, — пожать плечами и открыть дверь в тамбур. Там его ждал контролер. Он махнул рукой, чтобы Меркадер прошел в другой вагон. Тот послушался. Контролер прокричал ему в самое ухо, перекрикивая шум поезда:
— В этом вагоне, в уборной. Корзина тяжелая, осторожно. В свой вагон не возвращайся, останься здесь. Ясно?
Меркадер кивнул и не успел моргнуть, как контролер исчез.
В уборной он, словно завороженный, уставился на отверстие в полу: внизу мелькали шпалы. Корзина стояла в углу. Он подхватил ее и, пошатываясь, выбрался из тесного закутка. Затем вошел в вагон, указанный контролером. Там тоже было мало народу. Меркадер сел у двери и стал ждать следующей станции. Это был Сабадель. Он никогда раньше не доезжал до этого города по железной дороге. И если честно, вообще садился в поезд всего три или четыре раза в жизни и ездил всегда на север. Вместе с ним вышло человек двадцать, он смешался с толпой и, покинув вокзал, выждал несколько секунд, затем вернулся; купил билет и вышел на перрон. Поезд, который должен был отвезти его домой, уже стоял на станции, готовый к отправлению. Рабочий забрался в вагон, не оглядываясь, не проверяя, не следит ли кто за ним: «А если он уедет без меня, то что?» Поезд тронулся, а Меркадер так и не вспомнил, что перед тем, как сесть, надо было убедиться, что за ним нет слежки, что никто не заметил его странных хождений туда-сюда по вокзалу. Корзина здорово оттягивала руку: «Если меня сцапают с этой штукой, пиши пропало». Он даже подумал, не выкинуть ли ее на рельсы, если дела пойдут худо.
Как он ни опасался всего на свете, при пересадке ему даже в голову не пришло вести себя осмотрительнее; он так боялся опоздать на поезд, что не заметил человека, сидевшего на скамейке, прикрываясь раскрытым «Бруси» [7]. Тот не читал, а внимательно следил за передвижениями Меркадера с корзиной. Когда состав, жалобно скрипя, тронулся, неизвестный только перевернул страницу для виду. «Счастливого пути», — процедил он себе под нос.
3
Девять вечера: по небу разлилась мертвенная бледность предгрозовой ночи. В доме Ригау почти везде потушили лампы, на улице осталось всего несколько экипажей. В комнате, отведенной для усопшего, в гробу отбывает вахту дон Франсеск Ригау под присмотром сестры, сеньоры Мадроны и еще четырех ее подруг. Женщины недовольны: за стеной кто-то невнятно шушукается. Это совет директоров мануфактуры Ригау собрался на заседание, чтобы залатать прореху, оставленную всеведущей смертью.
Сеньор Жулиа Ригау восседал в кресле с широкими подлокотниками, упиваясь властью: он был на коне. Но нога ныла — весна давала о себе знать, — и фабрикант внимательно следил за реакцией присутствующих, особенно Серры, который твердил и твердил: «На мой взгляд, это рискованно, неосмотрительно». Серра размахивал трубкой, указывая на опасность, словно она притаилась в центре зала, над кофейным столиком: «Кто может поручиться, что никто не спросит, куда идет эта ткань? Шутка ли, шинельное сукно, обмундирование. Это может обернуться против нас». Сквозь дымовую завесу доносился низкий голос Ригау, настаивавшего: «Тысяча чертей, Серра, вы должны радоваться, что станки наконец…