Фрагмент книги «Огонек»
— Я говорю: дайте мужику целковый...
— Нет, мы будем смотреть...
— Мужик точно так же.
— С точки зрения нравственной деньги как двигатель...
— Вот и мужик именно точно так же...
Читатель, пожалуй, вообразит, чего доброго, что тут и до драки уж недалеко. Чистейшее заблуждение. До каких бы неистовств ни доходили мои приятели на словах, личность всегда оставалась неприкосновенной. До сих пор не было примера, чтобы они чем-нибудь пустили друг в друга, хотя под руками были и книги, и фуражки, и даже пепельницы. Старший, Ипполит Аполлонович, сидел на окне, младший в исступлении ходил по комнате. У Ипполита Аполлоновича было одно из тех лиц, которые в глаза не бросаются и долго в памяти не остаются. Всякого гораздо более поражал его необыкновенно коротенький пиджак, чем его обыкновенная физиономия. Можно бы заметить, пожалуй, что глаза у него сильно навыкате, но их он тщательно скрывал под синими очками. Он с достоинством носил пестрые брюки, пестрые галстухи и свои сорок пять лет. Юный собеседник его был совсем в другом вкусе. С непривычки легко было испугаться его блуждающих взглядов и свирепого выражения. Но, вглядевшись пристальнее, оставалось только пожалеть, зачем этот человек портит таким выражением свою привлекательную, симпатичную наружность. Стоило только улыбке появиться на этом лице, и оно делалось неузнаваемо. Рот смеялся, нос смеялся, и, главное, смеялись глаза. Двадцать три года так и сказывались в каждом взгляде, в каждом движении. В минуту увлечения он не давал спуску ни стульям, ни столам. Сколько раз, услыхавши грохот в комнате своего барина, неизменная его ключница, она же горничная, нянька и кухарка, Степанида, начинала охать, стонать и призывать всех святых в свидетели своей каторжной жизни. Редко пропускала она случай примолвить при виде его взлохмаченной головы: «Ишь ты, прости господи, словно со Страшного суда бежал». Могла ли Степанида уважать своего барина, когда у него было такое нечеловеческое прозвище: Басанченко-Самойленко? Никто на свете не мог разуверить ее в том, что это фамилия не жидовская, а христианская. «В старые годы так, знать, идолов звали, вот и ему, идолу, кличку такую дали». Впрочем, господин Басанченко-Самойленко и сам любил подтрунить над своей идольской кличкой. Чтобы не затруднять близких знакомых, он в письмах подписывался Жоржинькой, да скоро так и прослыл Жоржинькой. Бог ведает, все ли знали, что настоящее имя — Георгий Семенович. Зато всем было известно, что у него есть тетушка, у которой он таскает потихоньку варенье. Много анекдотов ходило про эту тетушку: как ее жид обманул — вместо собольего воротника продал заячий; как у нее мыши полторы дюжины нитяных чулок съели; как она раз сослепу приняла корову за коляску, а его, Жоржиньку, за трубочиста, и т. п. Старуха в простоте сердечной и не подозревала, что племянник прославил ее чуть не по всей столице.
