Фрагмент книги «Пока пророки молчат»
Видишь джиннов?
А они есть!
Глядя на августовские звезды, бесценный гербарий ночного неба, Герман не верит, что решился — но решение принято, жребий брошен, Рубикон перейден, и еще десяток пустых синонимов; вот уже скоро — самолет, вот уже скоро — мысли о серебряных волнах, тоскующих по свиданиям с «Черной жемчужиной», вот уже скоро — раскаленный африканский воздух, наполненный дыханием драконов и обещаниями фараонов, и пугающе-сказочные пейзажи, так непохожие на фотографии из National Geographic и кадры из «Короля Льва».
Герман не спит. Глотает август жадно, не в силах насытиться. Боится не утекающего сквозь пальцы лета, а сна, который обязательно вернется вновь. Из-за него Герман все и затеял — или, быть может, тому виной нечто глубинное? Ау, ответь, дядюшка Фрейд! Не дает ответа.
Герман смотрит на звезды и улыбается, прокручивая первые услышанные этим утром слова:
— В смысле, твою мать, ты увольняешься?!
Смысл был ему предельно понятен — он поскреб по сусекам, отворил все зачарованные пещеры вкладов с давно пониженными процентами, собрал золотую дань со всех задолжавших проектных работодателей, делавших удивленные глаза, как жадные паши в окружении желанных дев. Хорошо бы такие фоны они выбирали для редких созвонов. Он вытащил себя за шкирку из осточертевшего мира телевидения, полного потрескавшихся мраморных бюстов, глядевших с экранов. Как все устали от них, как он устал от них, но куда денешься, пусть они, некогда белоснежные, давно покрылись коричневатой плесенью, а оливковый аромат их парфюма обратился затхлостью. Герман взлетел, не предупредив ни отца с матерью, ни лучшего друга, ни девушку; оставил только записку на столе с размашистым «Улетаю в Судан за сенсацией! Захотелось приключений. Не на связи». Чемодан с собой не взял. Пухлый рюкзак — одежда, наличка, несколько пауэрбанков, зарядки, походная бутылка для воды, запасной телефон с камерой похуже, планшет и какие-то мелочи — еле влез в багажную полку. И августовские звезды наконец погасли, сменились тьмой ночного взлета — Герман не спал — и посеребренной водной гладью утра; и мир закрутился, вновь поднялись из глубин обломки Ковчега — начиналось очередное путешествие: ими, большими и малыми, по стране и за границу, он жил, когда, казалось, жизнь теряла всякий смысл. Их он ненавидел, по возращении вылезая из глубокой серотониновой ямы — она напоминала туземные ловушки из очередного дешевого приключенческого фильма, ее мокрый чернозем пах отчаянием. Рутина — дурман колдуна, которого мы когда-то давно обидели; страшное проклятие господа, которого мы когда-то убили.
