От автора

Вот мы и подошли к финалу. Более тысячи шестисот страниц посвящены династии Медичи. Первые две книги серии представляют собой мужскую флорентийскую дилогию, а третья и четвертая — «Неистовая Екатерина» и «Последняя глава» — женскую французскую. И как вы наверняка заметите, роман «Последняя глава» это своего рода идеальное завершение тетралогии.

Обе книги потребовали от меня как автора сосредоточенности, исследовательского зуда и полета фантазии.

Признаюсь, что Екатерина Медичи, возможно, наиболее сложный исторический персонаж из всех, с которыми мне пришлось столкнуться при написании тетралогии. Сложнее Козимо и Лоренцо. Я люблю женские образы, и мне захотелось потягаться с персонажем в дорогой огранке, полным противоречий, грехов и достоинств.

У Екатерины зловещая слава и жуткое прозвище Черная королева. Ее называли проклятой королевой, отравительницей, приспешницей зла, проросшего в ее душе и приведшего в конце концов к Варфоломеевской ночи.

В реальности Екатерина была женщиной огромного терпения, редкой воли и прагматизма, но притом королевой-иностранкой на французском троне: ей так и не простили, что она итальянка, уроженка Флоренции, да еще и Медичи.

Однако же благодаря культурной составляющей и, что греха таить, генам, унаследованным от именитых предков, ей удалось выстоять и править Францией в один из наиболее смутных и ужасных периодов истории этой страны.

От этого я и отталкивался, принимаясь за повествование о Екатерине Медичи — личности сильной, но чрезвычайно противоречивой.

Она бесконечно терпелива в отношениях с Дианой, фавориткой своего мужа — дофина, а потом и правящего короля, и готова сносить любого рода унижения, однако же всегда во всеоружии, едва появляется возможность воздать той за причиненное зло. Екатерине, отчаянно влюбленной в своего супруга Генриха, пеняли за ее не слишком привлекательную по тем временам внешность (как и за происхождение), однако она сумела компенсировать нехватку красоты умом, остроумием, духовностью, эрудицией, культурой, вкусом. Именно поэтому она являлась женщиной и королевой необыкновенного обаяния.

Способнейший политик, терпеливая как камень, готовая молча сносить невероятно жестокую несправедливость, еще в молодости осознававшая, что спустя годы сможет отыграться на своих врагах, Екатерина была невероятной: родила десятерых детей и управляла Францией почти тридцать лет в период, когда бушевали Религиозные войны.

Для работы над созданием ее образа мне пришлось провести глубокое исследование. Я опирался на серьезные литературные биографии Екатерины. Среди них: Оноре де Бальзак «О Екатерине Медичи» (Honoré de Balzac, Studi filosofici: Caterina de’ Medici, Milano 1929); Жан Орьё «Екатерина Медичи — итальянка на французском троне» (Jean Orieux, Caterina de’ Medici, un’italiana sul trono di Francia, Milano 1994); Орсола Неми и Генри Фёрст «Екатерина Медичи» (Orsola Nemi e Henry Furst, Caterina de’Medici, Milano 1994); Иван Клулас «Екатерина Медичи» (Ivan Cloulas, Caterina de’ Medici, Firenze 1980); Марк Страдж «Женщины во власти: жизнь и время Екатерины Медичи» (Mark Strage, Women of Power: The Life and Time of Catherine de’ Medici, New York e Londra 1976); Марчелло Ваннуччи «Екатерина и Мария Медичи. Королевы Франции» (Marcello Vannucci, Caterina e Maria de’ Medici. Regine di Francia, Roma 1989).

Другой, не менее важный герой этого романа — Мишель де Нотрдам. Я был так очарован образом человека, которому выдающийся итальянский писатель-романист Валерио Эванджелисти посвятил замечательную трилогию «Маг» (Magus. Il romanzo di Nostradamus), что позволил себе отклониться от исторической канвы, поскольку в действительности, помимо Нострадамуса, придворным астрологом Екатерины Медичи являлся Козимо Руджери. Я же позволил вымыслу унести себя и сделал де Нотрдама единственным.

Естественно, эпизоды, связанные с пророчествами или так называемыми сеансами с Екатериной, — игра моего воображения, притом что почти все эти встречи происходили на самом деле, хотя в паре случаев я придумал некоторые изменения в соответствии с требованиями драматургии.

Посвященных Нострадамусу произведений создано с избытком, я назову лишь некоторые: Джузеппе И. Лантос «Нострадамус. Жизнь и тайны последнего пророка» (Giuseppe I. Lantos, Nostradamus. Vita e misteri dell’ultimo profeta, Milano 2014); Дэвид Овазон «Секреты Нострадамуса. Революционное прочтение пророчеств» (David Ovason, I segreti di Nostradamus. Una rivoluzionaria lettura delle profezie, Milano 1998); Ли Макканн «Нострадамус. Жизнь и пророчества человека, распознавшего будущее» (Lee McCann, Nostradamus. Vita e profezie dell’uomo che svelò il futuro, Milano 1988); Ренуччо Босколо «Центурии и предсказания Нострадамуса» (Renuccio Boscolo, Centurie e presagi di Nostradamus, Padova 1972).

Признаюсь, что, работая над «Неистовой Екатериной», я отчасти находился под влиянием шедевров Александра Дюма, особенно «Трилогии о Валуа», которую перечитывал. В каком-то смысле я, напитавшись эмоциями после перепрочтений произведений Теофиля Готье и Виктора Гюго, а также с учетом полезного влияния немецкой литературы, думаю, в особенности «Михаэля Кольхааса» Генриха фон Клейста и «Разбойников» Фридриха Шиллера, придерживался жанра бульварного исторического романа при написании этого моего труда.

Чтобы понять причины и следствия Религиозных войн, что раздирали Европу в XVI веке, я внимательно изучил пробуждающие эмоции страницы Коррадо Виванти «Религиозные войны в шестнадцатом столетии» (Corrado Vivanti, Le guerre di religione nel Cinquecento, Bari 2007) и Проспера Мериме «Варфоломеевская ночь» (di Prosper Mérimée, La notte di San Bartolomeo, Milano 1975).

Описывая картины расправ и сражений, я опирался на исторические хроники, а также на непреложных классиков: Джакомо ди Грасси «Зачем нужно оружие для защиты и для нападения...» (Giacomo di Grassi, Ragione di adoprar sicuramente l’Arme sì da offesa, come da difesa; con un Trattato dell’inganno, et con un modo di esercitarsi da se stesso, per acquistare forsa, giudizio, et prestezza, Venezia 1570) и Франческо ди Сандро Альтони «Трактат об искусстве фехтования» (Francesco di Sandro Altoni, Monomachia — Trattato dell’arte di scherma, a cura di Alessandro Battistini, Marco Rubboli, Iacopo Venni, San Marino 2007).

Книга, посвященная Марии Медичи, тоже оказалась непростой работой. С одной стороны, требовалось включить в повествование немало важных исторических фактов, а с другой — четвертой книге досталась сложная задача: закрыть объемную тетралогию, посвященную династии Медичи. Роман получился длиннее других, что подтверждает, насколько богатой на приключения была жизнь Марии.

Хочу сразу подчеркнуть, что многие события не плод моей фантазии — они произошли на самом деле: происшествие с каретой, побег из замка Блуа, крепкая дружба с Питером Паулем Рубенсом, двойное изгнание, война против Ришелье.

Мария была красивой и несчастной женщиной, способной, как, пожалуй, никто до нее, воплотить в себе королевское величие. В ее случае флорентийское происхождение тоже вовсе не являлось преимуществом. Более того, ее принадлежность к роду Медичи шокировала французов: ненависть к Екатерине, Черной королеве, которая всего за пару десятилетий до приезда Марии правила Францией, еще не забылась.

Безусловно, чтобы воссоздать на бумаге такую сложную личность, я вновь погрузился в исследования. Хочу привести здесь четыре биографических труда, которые помогли мне добиться ясности во многих вопросах. Я имею в виду следующие книги: Мария Луиза Мариотти Мази «Мария Медичи» (Maria Luisa Mariotti Masi, Maria de’ Medici, Milano 1993); Стефано Табакки «Мария Медичи» (Stefano Tabacchi, Maria de’ Medici, Roma 2012); Марчелло Вануччи «Екатерина и Мария Медичи. Королевы Франции» (Marcello Vannucci, Caterina e Maria de’ Medici. Regine di Francia, Roma 1989); Андре Кастело «Мария Медичи. Итальянка при французском дворе» (André Castelot, Maria de’ Medici, un’italiana alla corte di Francia, Milano 1996).

Другой важный персонаж этого романа — Арман Жан дю Плесси де Ришелье — фигура, прямо скажем, ключевая не только из-за своей объективной исторической значимости, но и потому, что он — один из литературных героев Александра Дюма, которые сильнее всего поразили мое воображение сначала в детстве, а потом и в зрелые лета. Мысль взяться за фигуру такого масштаба приводила меня в ужас, так что я сначала перечитал «Трех мушкетеров», а затем внимательно изучил роман «Красный сфинкс» — шедевр французского классика, посвященный Ришелье.

Безусловно, пришлось порыться и в исторических трудах, чтобы собрать максимум информации об этом выдающемся политике. Среди множества прочитанных работ хочу выделить как минимум следующие: Арман Жан дю Плесси де Ришелье «Политическое завещание. Принципы управления государством» (Armand Jean du Plessis de Richelieu, Testamento politico. Massime di Stato, Torino 2016); Карл Буркхардт «Ришелье» (Carl Burckhardt, Richelieu, Milano 1983); Хилэр Беллок «Ришелье» (Hilaire Belloc, Richelieu, Milano 1974); Марио Сильвани «Ришелье: кардинал, заставлявший дрожать папу римского» (Mario Silvani, Richelieu, il cardinale che faceva tremare il papa, Milano 1967); Мануэла Дони Гарфаньини «Идея Европы в „Жизнях“ Ришелье. Биография и история в шестнадцатом веке» (Manuela Doni Garfagnini, L’idea di Europa nelle «Vite» di Richelieu. Biografia e storia nel Seicento, Firenze 2016).

Впрочем, не только биографии и исследования стали для меня предметом изучения и анализа, но и полотна Рубенса — начиная с цикла, посвященного Марии Медичи, — а также работы других фламандских и французских художников. Среди последних хочу выделить Анри-Поля Мотта, автора потрясающей картины «Кардинал Ришелье во время осады Ла-Рошели».

Как и прежде, образцами для подражания послужили мне известные романы-фельетоны, из которых первым приходит на ум «Собор Парижской Богоматери» Виктора Гюго, уже упомянутый «Красный сфинкс» Александра Дюма, а также шедевры итальянской литературы, например «Беати Паоли» Луиджи Натоли, или немецкой, в первую очередь «Михаэль Кольхаас» Генриха фон Клейста.

При описании дуэлей и битв мне в очередной раз пригодились руководства по историческому фехтованию, так что я снова приведу мои любимые: Джакомо ди Грасси «Причины победоносного использования оружия для атаки и обороны» (Giacomo di Grassi, Ragione di adoprar sicuramente l’arme si da offesa, come da difesa ma, Con un Trattato dell’inganno, et con un modo di esercitarsi da se stesso, per acquistare forsa, giudizio, et prestezza, Venezia 1570) и Франческо ди Сандро Алтони (под ред. Алессандро Баттистини, Марко Рубболи, Якопо Венни) «Дуэль. Трактат об искусстве фехтования» (Francesco di Sandro Altoni (a cura di Alessandro Battistini, Marco Rubboli, Iacopo Venni), Monomachia. Trattato dell’arte di scherma), San Marino 2007).

Путешествия — хлеб автора исторических романов. Замки Луары, Париж, сельские пейзажи Франции — за все эти места и за многоплановую информацию о столице Франции я благодарю близкого друга Джамбаттисту Негрина, моего французского герцога.

Повествование в обоих романах я выстраивал, придерживаясь идеи деления его на отдельные знаковые эпизоды, чтобы и не терять последовательности, и не увеличивать объем книги до запредельного. И этот метод оказался очень эффективен для описания жизни обеих королев. Я не раз задавался вопросом, правильно ли поступил, изначально выбрав такую форму, но каждый раз отвечал утвердительно, ведь только так мне удавалось представить читателям полноценный обзор, дающий понимание того, как велико было культурное и политическое влияние династии Медичи не только на Италию, но и на всю Европу.

 

 

     

Сильвии

 

Пролог

Санта-Мария дель Фьоре возвышалась над городом. Казалось, собор бросал вызов небу. Катерина маленькими шажками приближалась к этому великолепному строению. Тетя опасалась, что такая громада испугает малышку, но та совсем не боялась. Задрала головку и огромными глазами смотрела на красный купол, словно пытаясь посчитать его размеры.

— Тетя, а какая у него высота? — спросила девочка, завороженно глядя на шедевр Филиппо Брунеллески.

Клариче удивленно посмотрела на нее:

— От основания фонаря [1] до макушки купола более двухсот локтей.

Девочка от удивления приоткрыла рот.

— Так много?

Тетя кивнула в ответ.

Солнце сверкало на небе. Собор будто притягивал его лучи, приумножая собственное могущество; купол казался облаком золотой пыли.

Катерина все не унималась. Она обожала задавать вопросы. «Спрашивать — вещь нехитрая. Отвечать, однако, — это совсем другая история», — думалось ей. Разумеется, она многого не знала, и взрослые охотно давали ей пояснения. Ну раз так, малышка этим пользовалась и выпытывала у них все, что хотела.

— А кто его построил?

— Один очень большой мастер.

— Как его звали?

— Филиппо Брунеллески. Он был самый умелый и незаурядный архитектор, которого знает история. Хотя, в общем-то, он был и не архитектор, а ювелир. Но именно ему удалось придумать, как создать купол.

— Что ты такое говоришь? — Катерина не удержалась, чтобы не улыбнуться. Ведь она снова задала вопрос. Обожала эту игру в вопросы.

— Собор более ста лет стоял без купола, вот так — совсем без крыши...

— А потом что случилось? — Девочка теребила тетю, потому что вся эта история уже заинтересовала ее больше, чем любая другая.

— Комитет по строительству собора, обладавший полномочиями выбирать проект будущего купола, принял к рассмотрению два великолепных макета: один — созданный Лоренцо Гиберти, и другой — Филиппо Брунеллески. Первого поддерживали Строцци, а второго — Медичи, к которым принадлежу и я.

— И я, разве нет? — спросила Катерина. Она была уверена в этом, но ей нравилось, когда взрослые подчеркивали ее принадлежность к семье.

Тетя кивнула:

— Конечно и ты.

— Но расскажешь уже, чем все закончилось?

— В итоге победили оба — Гиберти и Брунеллески. Поэтому комитет решил поручить им обоим руководство строительством купола. Но именно идеи Филиппо оказались более смелыми и успешными.

— И что потом случилось? — не унималась девочка.

— После того как они вместе бок о бок работали несколько лет, великий и сумасбродный золотых дел мастер вдруг сказался больным и надумал больше не являться на объект. А ведь все технические находки, касавшиеся возведения огромного, почти в сто локтей, купола и пролета были его.

— Это правда?

— Что?

— Что он заболел?

Клариче рассмеялась:

— Да ты смышленая!

— Правда? — спросила маленькая Катерина, с невинным лукавством подняв бровку, чем еще больше насмешила тетю.

— Да.

— Так, значит, он на самом деле не заболел? — не сдавалась девочка.

— Естественно, нет. Как ты уже догадалась, Филиппо рассчитывал, что таким образом Лоренцо проявит свою полную несостоятельность. Он не выходил на стройку до тех пор, пока представители комитета не наведались к нему домой, потому что работы не двигались в нужном русле. Когда члены самых уважаемых городских фамилий обратились к Брунеллески с просьбой вернуться к постройке, он выдвинул требование — будет руководить всем один.

— И добился своего?

— А как ты думаешь?

Катерина не сомневалась:

— Конечно. Ведь его выбрали Медичи.

Клариче приоткрыла рот от удивления.

— Да ты прониклась духом семьи! — выдохнула она.

— Все благодаря тебе, тетя.

— Правда так думаешь?

— Ну конечно да.

— Хорошо, согласна. А сейчас, когда ты уже знаешь, кто и как построил купол, не пора ли нам вернуться домой? Если я не ошибаюсь, тебе нужно заниматься латынью.

— Ой-ой-ой!

— Смелее! А как ты собираешься стать настоящей Медичи, если не будешь учиться?

— Да хорошо-хорошо, — ответила Катерина, вскидывая ручки и мимикой подражая дяде в те моменты, когда тот уступал супруге, понимая, что не в состоянии никоим образом переубедить ее. — Но пока можно еще останемся ненадолго и посмотрим чуть-чуть на купол?

— Ладно, — ответила Клариче, поглаживая девочку по головке.

Посмотрела высоко вверх и сама долго не могла отвести взгляд, завороженно любуясь огромным куполом Санта-Мария дель Фьоре.

Он действительно был великолепен.

 

1
Дофин

Он закричал, когда горло словно опалило пламенем.

Поднес обе руки к груди, которую разрывала на части сильнейшая боль: огонь растекался по нутру и жег, казалось, саму его душу. Не удержал бокал с кристально чистой водой — тот упал и тут же разлетелся на куски.

И вот теперь Франциск сидел, склонив набок голову, с остекленевшим взглядом. Бледные руки, уже безжизненные, свешивались с подлокотников кресла, тонкие пальцы остыли. Лицо — ледяная маска: все еще красивое, но его уже сковала му́ка, имеющая одно-единственное определение.

Он не мог ответить на крики, взывавшие к нему.

Он умер.

Кто-то барабанил в дверь. Это был отряд военных — они пытались взломать ее. Раздавались глухие удары. После очередного усиленного напора воинам наконец-то удалось попасть внутрь.

Монсеньор Раймонд де Полиньяк, капитан Четвертой роты французских пикинеров [2], ворвался в комнату дофина, за ним следом солдаты и пара служанок. Когда он увидел беспомощного Франциска в кресле уже без признаков жизни, выпустил из рук на пол широкополую шляпу с белоснежным пером.

— Ваше высочество... — пробормотал надломленным голосом де Полиньяк.

Какая-то служанка вскрикнула. Он подал знак одному из пикинеров, и тот тут же вывел обеих женщин из комнаты дофина.

Раймонд посмотрел на ничем не примечательное, обитое синим бархатом кресло и задумался о своем короле, потерявшем сейчас любимого сына. Покачал головой. Приблизился к Франциску и осторожно прикрыл ему веки. Затем поднял с пола шляпу с пером и приложил ее к груди.

Вздохнул.

Посмотрел на проникающий сквозь парчовые занавески позолоченный солнечный свет. Их только что прикрыли. В комнате уже чувствовалось дыхание смерти.

Война добралась и до этих мест. Карл V Габсбург вошел со своим войском в Прованс, и его отряды растянулись аж до Турнон-сюр-Рон. Однако теперь благодаря на редкость влажному лету, наводненному комарьем, когда постоянно потные от жары солдаты его войска слабели, становясь вялыми и больными, Карл начинал задумываться, а не вернуться ли в Савойю. Но не только лето было всему виной. Франциск I, король Франции, превратил собственное королевство в пепелище. Поля выжжены, колодцы отравлены. Деревни опустели, и ничего больше не росло на земле. Правитель сам уничтожил собственные угодья с единственной целью — смертью встретить войско императора Священной Римской империи и Испании Карла V.

— Обождите несколько минут. Я напишу королю. Передадите мою депешу лично в руки его величеству, он с лагерем сейчас в Лионе, — приказал Полиньяк гвардейцам, что были с ним. — Я объясню нашему королю, что произошло. Вы же пока зовите лекарей и хирургов. Видимо, придется мне допросить их, чтобы выяснить причины смерти. Никто не должен узнать о случившемся до моего особого распоряжения. Тяжелые дни ожидают Францию.

Монсеньор де Полиньяк, пока говорил все это, времени не терял. Он уселся за письменный стол и уже набросал несколько строк красивым правильным почерком. Сложил листки в конверт и запечатал его собственной печатью, пламенем свечи растопив сургуч.

Пикинеры вышли, один направился на конюшню, чтобы послать гонца с депешей в Лион, а монсеньор де Полиньяк остался присматривать за умершим.

Положил ладонь на лицо дофина. Склонил взор в знак сострадания к бедному юноше. Но капитан ни булавки не сдвинет до прихода медиков. Комната должна остаться нетронутой — точно такой, как была до его внезапного вторжения.

Полиньяк не представлял, что могло спровоцировать подобную трагедию, но уж точно не ему препятствовать в установлении ее истинных причин.

Неподвижный стоял он посреди комнаты, мысленно погружаясь в море вопросов без ответов: естественная ли была эта смерть? А если нет, кто желал убить дофина? И с какой целью? Хорошо подумав, оставалось только выбрать виновного.

Вздохнул, оправил бархатный пурпуэн [3], и в этот момент блики восходящего солнца блеснули на висевшей у него на поясе шпаге. Он прошелся слегка туда-сюда по комнате, каблуками сапог будто отстукивая ритм ожидания. Стянув левую перчатку с руки и, держа ее в правой, принялся похлопывать ею по ладони. Так продолжалось ровно до тех пор, пока в дверях комнаты не возник монсеньор Гийом Мобер — личный хирург дофина.

Полиньяк растерянно взглянул на лекаря. Лишь красивые глаза капитана отражали всю горечь случившегося.

Он пригладил усы указательным пальцем правой руки, с любопытством осматривая вошедшего невысокого человечка с озорным взглядом. Заметил, как изменился тот в лице, когда понял, что произошло. Пышущие здоровьем щеки, взъерошенные волосы, маленькие подвижные глазки лекаря ввели бы в заблуждение даже более внимательного наблюдателя, заставив поверить, что человек этот совсем не знаток своего дела, но Раймонд обладал проницательностью и видел: за ширмой внешней простоты скрывается блестящий ум.

— Монсеньор Мобер, — произнес он, — не буду тратить времени на пустые разговоры. Благодарю за то, что так быстро откликнулись. Обстоятельств, вынудивших нас встретиться, горше не придумаешь. Попрошу вас не торопиться... Сколько бы вам ни потребовалось времени, но установите наиточнейшим образом причины кончины дофина!

— Короля оповестили? — спросил еле слышно хирург.

— Я уже обеспокоился отправить депешу в Лион.

— Прекрасно. Тогда приступим.

— Излишне говорить вам, что все должно храниться в строжайшей тайне, по крайней мере, пока не поймем наверняка и не исключим любые сомнения, от чего скончался Франциск.

— Разумеется.

 

Легкий прохладный ветер дул в лицо. В этот влажный и жаркий август ранняя утренняя прогулка верхом была в радость для Екатерины, и она не желала от нее отказываться. Давид — любимый чалый мерин — несся стрелой по зеленым, блестящим от росы полям.

Она назвала жеребца в честь статуи Давида Донателло в знак почитания таланта скульптора, таким своеобразным способом подчеркивая принадлежность к роду Медичи и демонстрируя лишний раз, что она из Флоренции. Происхождение, которым Екатерина гордилась, несмотря на то что многие при дворе именно поэтому упорно именовали ее итальянской торговкой.

Делали это с презрением, невзирая на статус жены Генриха Валуа, а значит, герцогини Орлеанской и принцессы Франции.

Но Екатерине было все равно: она знала, что ее ненавидят и в то же время побаиваются при дворе. Даже на конные прогулки верхом, во время которых она мчалась, словно амазонка, фрейлины из королевского окружения, начиная с любовницы короля мадам д’Этамп, смотрели с подозрением.

Красавица-герцогиня не скрывала презрения к молодой итальянке, сдерживаемая только тем, что государь относился к Екатерине с восторгом и восхищением с первого дня их знакомства. И по большей части как раз положительно оценивая предприимчивость пришлой принцессы.

Екатерина улыбнулась. Какой же прелестный утренний свет! Колючий ветерок все сильнее насыщал воздух множеством терпких ароматов, создавая из них нежный и немного бодрящий букет. Острее всего чувствовались эвкалипт и дикая лаванда. Екатерина глубоко вздохнула, радуясь выдавшимся минутам одиночества и единения с чарующей красотой природы.

Впереди виднелись виноградники, строем щетинившиеся на мягких склонах, и воды колыхающейся серебряной лентой Роны — блестящие под прозрачным нежно-голубым светом уже проснувшегося мерцающего неба.

Какой же красивый ландшафт! Тут и там проглядывают красные крыши усадеб и величественные оливы, приумножающие средиземноморское очарование земель Миди [4].

Солнце взошло быстро. Теперь Екатерине придется либо вернуться в большие залы замка, либо искать спасения от жары в тенистой прохладе природы.

Она мечтала выпить поскорее бокал ледяной воды.

 

2
Граф Монтекукколи

После всех проведенных проверок монсеньор Гийом Мобер предположил, что смерть дофина вполне могла быть естественной. Однако, само собой разумеется, не исключено, и этот факт никак нельзя проигнорировать, что причиной, вызвавшей кончину наследника престола, являлось нечто иное, в том числе даже отравление.

Услышав подобные слова, капитан Раймонд де Полиньяк сразу забеспокоился, как сохранить все в глубочайшем секрете, и, не теряя времени, принялся за собственное расследование, стараясь провести его быстро, но без суеты. Вероятно, все бы разрешилось довольно быстро, но он предпочитал не действовать с бухты-барахты.

Слухи не успели расползтись, в том числе и благодаря тому, что личному хирургу дофина требовалось время для сбора неопровержимых, подтверждающих подозрения доказательств.

Король, вероятно, уже получил депешу и направлялся в Турнон.

И вот именно теперь капитан разузнал, что накануне днем Франциск совершенно необдуманно и безрассудно напился ледяной воды. От жары у наследника разболелась голова, и он решил, что, вдоволь утолив жажду, таким образом хоть слегка улучшит самочувствие.

По крайней мере, такие подробности сообщил капитану Гаске — один из пажей дофина. Он также добавил, что хозяину подсказал столь неблагоразумно поступить кое-кто из его секретарей, а именно Себастьяно де Монтекукколи, граф Модены.

Гаске разоткровенничался и далее поведал, что дофин, ожидая в окрестностях Турнон-сюр-Рон короля, своего отца, который должен был вот-вот прибыть вместе с остальным войском, дабы затем выдвинуться против Карла V, коротал время за игрой в лапту.

И играл как раз вместе с Себастьяно де Монтекукколи. После игры, в то время как все бросились искать спасительную тень под навесом, разгоряченный азартом и палящим солнцем дофин остался, чтобы напиться ледяной воды вместе с графом. Паж вспомнил, что это именно секретарь попросил принести два полных сосуда с холодной водой. И не только: оказывается, Монтекукколи сам лично проводил Гаске до колодца.

Поэтому-то теперь капитан Раймонд де Полиньяк и беседовал с сим знатным синьором, чтобы прояснить все подробности.

Он не был знаком с ним лично и, как только увидел, сразу составил не очень лестное впечатление о графе, который оказался человеком скользким и весьма неприятным. Его лицо с утонченными чертами и холодными глазами не вызывало у капитана доверия, да и непонятно было, какие обязанности Монтекукколи выполнял при дофине.

— Значит, если я правильно понял, вы прибыли ко двору вместе со свитой Екатерины Медичи, супруги герцога Орлеанского?

— Все верно, — ответил Монтекукколи, поигрывая прядью каштановых волос — накручивал ее на указательный палец правой руки — и с вызывающей гримасой на лице, словно знал наверняка о намерениях Полиньяка. Граф выглядел весьма ухоженным: гладкая светлая кожа, аккуратная прическа, элегантный бархатный пурпуэн — и в целом обладал очень незаурядной внешностью.

— И при всем том вы стали секретарем дофина. — Произнося эти слова, Полиньяк сам в них с трудом верил.

— Да, можно и так сказать.

Капитан поднял бровь. Он проделал это едва уловимо и с такой ленцой, что выражение лица у него стало куда более недоумевающим.

— Так это вы посоветовали дофину выпить почти кувшин ледяной воды позавчера?

— Капитан, Франциск изнывал от безделья и попросил меня сыграть с ним партию в лапту. Я не советовал, видя, что солнце буквально выжигает землю. Но он не желал слушать никаких доводов. После игры мы так разгорячились, что дофин посчитал необходимым послать за пажом, для того чтобы тот принес нам прохладной воды.

— И вы сопроводили пажа, как там его звали... Гаске, до колодца?

— Совершенно верно.

Полиньяк вздохнул.

— Хорошо, — сказал он, — приму к сведению все, что вы мне рассказали. Прошу вас не отлучаться ни под каким предлогом из окрестностей Турнона в ближайшие дни.

— С дофином что-то не так?

— Ничего, что может вызвать волнение. Легкое недомогание. Мне просто нужно удостовериться.

— Ну что ж, все правильно, — согласился Монтекукколи, но по всему было видно, что он не верил ни единому слову, сказанному капитаном пикинеров.

Раймонд де Полиньяк встал. Пожал руку графу и, больше не говоря ни слова, направился к выходу.

 

Франциск I заплакал, увидев своего первенца в объятиях смерти.

Не сумел сдержать слез не только потому, что любил дофина больше всех остальных своих детей, но и потому, что боль, на которую десять лет назад именно он обрек сына, так и не утихла.

От постигшего его тогда стыда и муки монарх так до конца и не излечился, испытывая чувство вины по отношению к сыновьям, и к первенцу в особенности. И теперь из-за этой несправедливой и жестокой смерти избавиться от этого чувства вины ему не суждено.

Король очень хорошо помнил, как после подписания позорного договора в Мадриде согласился на условия унизительной капитуляции, да к тому же ради возможности вернуться во Францию принял требование оставить вместо себя в заточении собственных сыновей. Франциска и Генриха передали императору Габсбургов, и они более трех лет томились и гнили в подземельях Мадридского замка.

После того заточения что-то сломалось в душе юного Франциска. Навсегда. И зря отец прилагал усилия, чтобы хоть как-то залечить эту рану. Франциск I надеялся, сражаясь бок о бок с сыном на новой войне против Карла V, которая разворачивалась для него успешно, вновь завоевать его доверие и уважение. Но уже во второй раз судьба посмеялась над ним.

Прочитав начертанные Полиньяком строки, король вскочил на коня и галопом помчался в Турнон.

Вид собственного ребенка — кожа его уже приобрела зеленоватый оттенок, однозначно свидетельствующий о кончине, — вернул мысли монарха к тем дням безутешной тревоги и беспомощности, приведшим к предательству родных сыновей.

Теперь это воспоминание было хуже наказания.

Единственное утешение нашлось в том, как капитан Раймонд де Полиньяк вел расследование смерти дофина. Этот достойнейший воин и настоящий верный подданный государя не сомневался относительно того, в чьих руках находилась разгадка тайны.

— Делайте, что сочтете нужным, — сказал Франциск I. — Я даю вам все необходимые полномочия и прошу как можно быстрее поместить под арест этого Монтекукколи. Приговор ему пока не вынесен, но несколько дней в камере в ожидании окончательных доказательств его точно не убьют. А что касается новости о смерти моего сына, нет причин замалчивать ее.

— Вы действительно так считаете, ваше величество?

— Знаю, о чем вы думаете, капитан, и в главном с вами готов согласиться. Зачем поднимать панику и разжигать ненависть? Чего ради? Именно теперь, когда войско Карла V находится в патовой ситуации из-за невыносимой жары этого палящего лета? Я понимаю. Но с другой стороны, представьте только, сколько сил придаст национальный траур. Франциска очень любили, и раз уж ничто больше мне сына не вернет, тем более стоит предать огласке его кончину. Разумеется, мне понадобится несколько дней: нужно время, чтобы с ним простилась королева, и затем его бренные останки отправят в Лион. Распоряжусь, чтобы сегодня же подготовили повозки.

— Слушаюсь, — сказал капитан.

— Еще кое-что...

— Да, ваше величество?

— Сделаем так, чтобы просочился слух, будто Монтекукколи — имя возможного подозреваемого. У меня предчувствие, что сами французы помогут нам собрать недостающие сведения о нем.

— Хорошо, но позволю себе заметить, что речь идет о человеке без стыда и совести и что, разумеется, он скрывает что-то. Он не особо осмотрителен, но и ничего не боится.

— Потому что на самом деле невиновен или настолько уверен в себе?

— Это нам предстоит выяснить. И еще кое-что, ваше величество...

— Слушаю вас.

— Монтекукколи признался, что прибыл ко французскому двору со свитой Екатерины Медичи.

Франциск I посмотрел с недоверием на капитана. Мгновение молчал, не в состоянии произнести ни слова.

— Ясно, — вымолвил с трудом. — Не бойтесь, я готов проверить любую версию. Как только вернусь в Лион, то есть уже завтра, встречусь с Екатериной, поговорю с ней и попытаюсь во всем разобраться.

— Очень хорошо. И... ваше величество, это меня не касается, но со смертью Франциска... — Полиньяк заколебался.

— Генрих становится дофином Франции и, значит, она — дофиной? Это вы хотите сказать?

— В общем, да.

Король вздохнул:

— Что ж, надеемся, что у Екатерины найдется достойное объяснение.

 

3
Смятение короля

Король пребывал в смятении.

Новость о смерти дофина и его вероятном убийстве взбудоражила Францию: Франциска очень любили, а Екатерина восторгалась им. Королева закрылась в своих покоях и не выходила уже несколько дней. Король пытался заглушить боль, подолгу разъезжая верхом.

Война продолжалась, но это предательски палящее лето оказалось врагом более жестоким, чем войска императора Карла под предводительством Антонио де Лейвы и Ферранте Гонзаги: людей гибло невероятно много, а отсутствие побед на поле боя сказывалось сильнее оттого, что французы надеялись на скорейшее отступление захватчика.

В это время, пребывая в состоянии тревоги и глубокой печали, Екатерина узнала, что король лично хочет видеть ее.

Тем утром, все еще подавленная из-за смерти Франциска, она оделась в белое траурное платье, как того требовали французские обычаи. Бледного оттенка кожа и светло-каштановые волосы делали более выразительным ее меланхоличный и подавленный вид.

Она вошла в зал с полнейшим смирением и скромностью, на какие только была способна, так как знала, что все случившееся с Франциском делало ее, с одной стороны, сильнее, но с другой — ослабляло, потому что теперь она под подозрением. Ведь Екатерина первая, кто получал выгоду от его смерти, становясь дофиной Франции.

Увидев Франциска I в черном великолепнейшем бархатном дублете, украшенном золотыми пуговицами, безостановочно теребившего свою курчавую темно-каштановую бороду, она замерла в таком глубоком реверансе, что на какой-то миг у нее дыхание перехватило.

— Проходи-проходи, дитя мое, к чему все эти церемонии, — сказал король с теплотой. — Просто обними меня, я же знаю, как дорог был тебе Франциск. — И, говоря так, сам двинулся ей навстречу и прижал Екатерину к груди.

Она не смогла сдержать слез, ведь Екатерина и правда обожала Франциска. Была женой Генриха, конечно, но ее супруг уж слишком быстро явил свои слабости: излишнюю скромность и обидчивость, а самое главное — полную зависимость от этой шлюхи, которая бог знает с каких пор держала его в ежовых рукавицах. Диана де Пуатье — самая прекрасная женщина во Франции, и, не исключено, во всем мире — была его властительницей и любовницей. Екатерина с горечью осознала, насколько тяжелая жизнь ждет ее при дворе. Но это, разумеется, совсем не мешало ей любить Генриха — такого красивого, молодого, сильного. Однако Франциск — он был совсем из другого теста. Неколебимый и верный своим принципам.

И вот теперь Франциск мертв.

Поэтому из ее глаз текли искренние слезы, порожденные страданием на грани отчаяния. Теперь лишь король оставался ее единственным союзником.

— Ваше величество, вы и представить себе не можете, как я тоскую о нем, — проговорила она просто.

Франциск I вздохнул. Затем, немало смущенный, разомкнул объятия и с невыразимой грустью посмотрел Екатерине в глаза — сейчас он не имел никакого желания говорить с ней о Монтекукколи, но, с другой стороны, и не мог избежать этой обязанности.

Екатерина отчетливо распознала заминку в поведении короля, поэтому, нисколько не выжидая, предпочла сразу перейти к делу.

— Вас что-то тревожит, мой государь, что касается не только смерти вашего сына. Я вижу по глазам, так что скажите мне все, что считаете нужным, а я вам отвечу, как должно.

Франциск I п…