Francesco Vidotto

ONESTO

 

Перевод с итальянского Полины Дроздовой

Дизайн обложки Виктории Лебедевой

Иллюстрация на форзаце Марии Кьяры Базиль

 

 

 

Видотто, Франческо.

Онесто: роман / Франческо Видотто; [пер. с итал. П. Дроздовой]. — М. : Издательство АЗБУКА, 2026. — (Имена. Зарубежная проза).

 

ISBN 978-5-389-34639-0

18+

 

«Онесто» — исцеляющая поэтичная книга, которая учит нас отпускать, чтобы заново открыть для себя жизнь.

Однажды в штормовую ночь из окна своего дома в Доломитовых Альпах начинающий писатель Франческо замечает старика, попавшего в беду, и предлагает ему кров. Так он знакомится с Гвидо Контином по прозвищу Коньяк, чье лицо, словно скалы, испещрено морщинами, а в бездонных синих глазах отражается горное небо.

На следующий день Гвидо Контин показывает Франческо берестяную шкатулку, а в ней — стопку старинных писем, адресованных вершинам окрестных гор. Они написаны мужчиной, называющим себя Онесто, который потерял все, что у него было, но несмотря ни на что считал себя самым богатым человеком в мире.

Письма, полные семейных тайн, ужасных происшествий и торжества жизни, а еще невыразимой любви, которая бурным потоком несется через весь двадцатый век.

 

© 2025 Giunti Editore S.p.A., Firenze-Milano
Bompiani является импринтом Giunti Editore S.p.A.
www.giunti.it
www.bompiani.it

© Дроздова П., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

 

 

 

Маринелле,
потому что она, как песня,
продолжает жить в сердце.

Джанни, Анджеле,
Альберто, Э́тторе, Витторио
и Лучии:
потому что они моя семья.

Арианне А.,
научившей меня
видеть дальше горизонта.

 

Гвидо Контину по прозвищу Коньяк,
в один осенний день сказавшему мне:
«Правда всегда немногословна».

 

 

 

 

 

Никогда не позволяй,
чтобы кто-то верил в тебя больше,
чем веришь в себя ты сам.

 

Один потрясающий школьный Учитель

 

Писать книгу — означает вывернуть себя наизнанку.

Нужен увлекательный сюжет, интересные герои, подходящее место действия, ловко закрученная интрига, но одного этого мало.

Это не значит сесть за стол, открыть блокнот, устремить взгляд на чудесный вид за окном и ощутить прилив вдохновения.

Это значит заново прожить жизнь, где снова будет все: и горе, и радость, и разбитое сердце, и боль потери. Все, что было когда-то пережито.

Это значит плакать, ощущать бешеный стук сердца, мучиться до смерти, бередить старые раны, которые человеческая природа старается затянуть, борясь за собственное выживание.

Если писать и трудно, то как раз поэтому: тебе нельзя позволять своим ранам затягиваться.

Ты должен тревожить и бередить их, чтобы они оставались открытыми, потому что именно из них ты черпаешь истинные эмоции.

В полной мере переживая, в полной мере заново ощущая свои раны, ты о них рассказываешь.

И все это из острой необходимости сохранить память, не дав забвению одержать верх над скоротечным временем.

 

Однажды, несколько лет назад, я встретился с директором одного крупного издательства.

Нам нужно было обсудить дату выхода моего романа, и я отправился к нему в Милан. Я приехал туда на поезде, прямиком из Доломитов.

Добрых полчаса мне пришлось провести в ожидании в холле на первом этаже грандиозного здания из стекла и бетона.

Этот холл был просто огромным! При желании в нем бы целиком поместилась вся моя деревня.

Некоторое время спустя меня проводили в кабинет директора, располагавшийся на шестом этаже.

Он поднялся с места, встречая меня.

На нем был строгий серый костюм, но при этом броский яркий галстук, надетый словно для храбрости.

Приветливо улыбнувшись, он пожал мне руку и пригласил присесть.

Я видел его впервые в жизни.

— Знаешь, я ведь тоже хотел быть писателем, — так он начал наш разговор. — Я представлял, как сижу на террасе на берегу океана, лицом к морю, обдуваемый легким ветерком, который доносит аромат лимонного деревца, растущего неподалеку, но затем моя судьба сложилась иначе.

— Именно поэтому вы и не стали писателем, — откликнулся я.

— Ты так думаешь?

— Уверен. Книги пишутся не на террасе с видом на океан, а в мрачном сыром подвале, и поскольку тебе нужно выбраться из этого подвала, чтобы не умереть, ты цепляешься за то, что у тебя есть. Кому-то повезло иметь надежную лестницу, у кого-то есть хорошая работа, у кого-то — семья. А бывает, что у некоторых нет ничего, кроме ручки.

 

Сегодня первое ноября, и я ходил на кладбище.

Лил дождь, так что, несмотря на День всех святых, я был там в одиночестве.

Священник решил отслужить мессу в церкви, где можно было спрятаться от непогоды: такие уж нынче времена, что пары капель воды люди боятся пуще яда.

Укрывшись под своим красивым, кремового цвета зонтом, я подошел к могиле бабушки с дедушкой.

Я постоял, глядя на фотографию, запечатлевшую их вдвоем в обнимку, рассказал им немного о своей жизни, попросил у них благословения и затем пошел туда, где покоилась прабабушка Тереза. Поздоровавшись с ней тоже, я отправился бродить среди могил, читая даты рождения и смерти, имена и надписи, выбитые на надгробных памятниках, но прежде всего рассматривая фотографии.

Я всегда это делаю.

Вглядываюсь во все эти лица на фарфоровых медальонах — эти губы, эти глаза, полные надежд и воспоминаний.

Бесконечные свидетельства канувших в Лету жизней.

По сути, кладбище — это своего рода словарь, который пишется для нас временем, и каждое лицо здесь представляет свое особое определение слова «жизнь».

Если запастись терпением и научиться его читать, то здесь можно многое для себя открыть.

 

Погруженный во все эти мысли, я поднял взгляд вверх — туда, где над кладбищенской стеной осень зажгла рощу лиственниц желто-оранжевыми всполохами.

Дождь по-прежнему барабанил по моему зонту — все такой же сильный и монотонный.

Казалось, будто небо изливает душу, желая о чем-то мне рассказать.

Гора, мокрая и безмолвная в эти неторопливые месяцы, внушает чувство какой-то необыкновенной близости.

Именно в этот момент у меня и возникло ощущение, будто я слышу голос всех этих людей, которых уже нет на свете.

Голос приглушенный и деликатный.

Почти неслышный.

 

— Мы прожили жизнь здесь наверху, — повторял он, — карабкаясь по горам, и никто о нас не расскажет.

 

Так говорил этот голос, тихими и ясными словами.

В этом шепоте скрывался глубинный смысл писательства, которое по своей сути является последним рубежом для спасения трагически исчезающей памяти.

 

Когда я вернулся домой, эта фраза все еще звучала у меня в ушах.

В камине пылал огонь. Его разожгла Лучия, коротающая со мной здесь наверху безмятежные дни и годы.

Я сел за свой всегдашний стол — тот самый, что видел, как рождаются все книги, которые мне посчастливилось написать, — достал пачку листов, хранившихся внутри небольшой черной папки, перебрал их и подумал, что наступил момент попытаться дать им новую жизнь. Это будет не так просто, потому что записи все сплошь на диалекте и часто оказывается трудно следовать ходу событий.

И поэтому, вместо того чтобы просто переписать их, как есть, я постараюсь придать им форму рассказа — насколько это у меня получится.

Так что вот он — я: сижу за столом, усеянным всеми этими словами.

Они обрывки истории Онесто — старика, писавшего послания горам.

Он составлял письмо, запечатывал его в конверт, адресовывал его одной из вершин и посылал.

Точка.

И почтальон сходил с ума, потому что не знал, что он должен делать с такого рода корреспонденцией.

 

Я как-то слышал об этом от дедушки, когда еще под стол пешком ходил, но потом больше ничего.

За прошедшие годы я не раз пытался узнать о старике у пожилых родственников и друзей, но они уходили от ответа и, если удавалось, резко меняли тему. Никто не горел желанием рассказывать.

Казалось, в этой истории было что-то слишком печальное.

Слишком значительное.

А может быть, слишком неправильное.

Так продолжалось до тех пор, пока мне не довелось познакомиться с Гвидо Контином по прозвищу Коньяк.

 

Я увидел в окно, как он в жуткий ливень шагает по моей улице — насквозь мокрый и без зонтика.

В тот вечер был настоящий потоп — один из тех, когда вода заливает крутые горные дороги и, струясь, устремляется по ним вниз.

Спустившись, я окликнул его и предложил ему спрятаться у меня от дождя.

 

— С удовольствием, — согласился он. — Я спрячусь от дождя с удовольствием. Если бы с неба лилось вино, я бы отказался! Однако льется вода.

 

Один

Много лет назад в деревне Тай-ди-Кадоре был кинотеатр, и изредка по вечерам дедушка водил меня смотреть кино.

Мы ходили туда пешком.

Какие же это были чудесные времена!

Это происходило нечасто, потому что было роскошью, но порой случалось.

Особенно с приходом весны, когда гора пустела и здесь наверху нас оставалось немного.

Он выходил из спальни уже в шляпе, проверял, найдется ли у него в кармане несколько монет, ласково прощался с бабушкой и говорил мне:

— Пойдем посмотрим, что показывают. Хочешь?

Мне тогда было где-то около пяти лет, и я не мог поверить, что это не сон. Я соскакивал с дивана, кубарем слетал по лестнице, прыгая через ступеньку, и останавливался на крыльце под навесом.

Дедушка, не торопясь, шел за мной следом.

— Беги до ворот и жди меня там. Не переходи дорогу один, — говорил он.

И я послушно делал, как сказано.

Я вприпрыжку мчался к калитке и потом, развернувшись, смотрел, как он идет мне навстречу.

Он шел медленно, плавно и осторожно переставляя ноги, и выглядел всегда элегантно.

При любых обстоятельствах на нем были галстук и пиджак: ремонтировал ли он машину, стриг ли лужайку или просто шел за покупками.

Он не снимал их даже днем, когда после обеда ложился на часик прикорнуть. Кто был с ним знаком, тот знает!

Он не спеша подходил ко мне.

— Будь молодцом, дай мне руку.

И я слушался, потому что так привык.

У него были железные пальцы, плотным кольцом охватывавшие мою руку так, что было невозможно вырваться.

По дороге он внимательно следил, чтобы я от него не ускользнул, потому что, когда рефлексы замедляются, даже самые простые движения становятся невыполнимыми, и он знал, что не сможет догнать меня, если это понадобится.

Так что при виде приближающегося автомобиля его хватка становилась крепче, а дыхание утяжелялось, и он вновь расслаблялся лишь после того, как машина проезжала мимо.

Я вышагивал, перебирая тонкими ножками рядом с казавшимся мне высоченным дедом, и моя голова уже была полна мыслями о фильме.

 

— Что мы идем смотреть?

— Горы, — отвечал он.

— Ладно тебе, мы же и так все время на них смотрим. — Я весело смеялся. — Правда, что мы увидим?

— Горы. Правда. Очень хороший документальный фильм.

Вершины ему никогда не надоедали.

Из окна дома можно было разглядеть пик Роды, и дедушка в любой день года в точности знал, из какой его точки утром выглянет солнце.

Иногда мы устраивались на подоконнике, и он спрашивал:

— Видишь ту седловину там наверху?

— Какую?

— Вон ту, маленькую, рядом с более высокой вершиной?

— А, да.

— В первый день лета солнце выходит ровно посередине между этими камнями, — говорил он.

И каждый год 21 июня [1] солнце невероятным образом ему подчинялось — точное, как хронометр.

Вот и в тот вечер он так же остановился на полпути.

Был май, и дни уже стали довольно длинными.

— Видишь Монтанель там, наверху? — показал он, вытянув вверх палец и слегка сгибая колени в попытке стать ближе к моему росту.

Я задрал голову.

Конец улицы упирался в пустынное шоссе, сразу за ним начинался лес, а затем горизонт заслоняла отвесная каменная стена, уходящая в небо.

Именно туда и показывал дедушка.

Вершина горы белела последним снегом вперемежку с пятнами зеленых лужаек, расползающимися по ее крутым склонам — в прозрачном воздухе наступающего вечера она виднелась столь четко и ясно, что, казалось, до нее можно было дотянуться рукой.

— Видишь, какая красота? Прекрасное изваяние, сотворенное Господом Богом.

И он снова пустился в путь.

 

Кинотеатр находился напротив больших зеленых ворот казармы Кальви.

При взгляде на нее сегодня видишь старое заброшенное здание, где обитают одни лишь воспоминания об альпийских стрелках, но в те годы оно бурлило юной жизненной энергией сотен размещавшихся в нем солдат.

Как правило, кинотеатр был битком набит военными в увольнительной, которые толпами торчали здесь, убивая время.

Но только не тем вечером. В кино не было ни души.

Наверное, потому что фильм был документальным.

Не все же питали к горам такую пылкую любовь, какую испытывал мой дедушка!

Хватало и того, что они и так видели их с утра до вечера.

В кассе очереди не было, и мы подошли к окошку.

— Привет, Иво, — поздоровался дедушка.

— Здоро́во.

— Два билета. Для меня и моего внука.

Расплатившись, он подошел к автомату со сладостями.

— Хочешь конфету?

Я радостно улыбнулся.

Он купил две: одну мне и одну себе, потому что сладкое он обожал до безумия.

Жуя конфеты, мы отодвинули тяжелую, бордового цвета занавесь: за ней скрывалась деревянная дверь, распахнув которую, мы вошли в зал.

До начала фильма оставалось несколько минут, и все кресла были свободны.

Мы уселись на последнем ряду, ровно посередине.

Дедушка погладил меня по голове, и вот уже высоко наверху вспыхнул луч проектора и на экране появилось изображение.

 

Спустя почти полтора часа альпийских лугов, диких зверей, горных ручьев, хищных птиц, облаков и скалистых обрывов фильм закончился — по экрану пошли финальные титры, а в зале зажглись висящие на стенах лампочки.

Мир снова сжался, став крошечным.

Только в этот момент я заметил, что мы были не одни.

Рядов на десять впереди нас, почти в самом центре зала, сидел человек в черном: это был священник, дон Джузеппе.

Взгляд его был устремлен на экран, а сложенные на животе руки сжимали молитвенник.

Посидев еще несколько мгновений, пока глаза не привыкли к свету, он поднялся с места и, пробираясь между неподвижно закрепленными креслами, направился в сторону прохода.

Он шел, согнувшись, держась рукой за спинки кресел, стараясь не зацепиться за сложенные сиденья и не упасть.

Дойдя до конца ряда и полагая, что теперь он в безопасности, он выпрямился и его ноги под рясой сделали последний быстрый шаг с намерением оказаться наконец там, где для них было больше простора.

И как раз в этот момент в пустом зале раздался стук его костей, ударившихся о дерево.

Потом проклятие, которое Господь Бог, разумеется, пропустил мимо ушей.

И потом тишина.

Пострадала коленная чашечка дона Джузеппе, врезавшаяся в спинку последнего в ряду кресла.

Молитвенник упал на пол, и дедушка, уже почти дошедший до массивных дверей из лиственницы, через которые нам предстояло снова выйти на улицу, обернулся.

Священник стоял, согнувшись пополам и держась рукой за колено.

— Пойдем поздороваемся.

Подойдя к дону Джузеппе, дедушка подобрал с пола и подал ему Евангелие.

— Не беспокойтесь, Отец, держите.

— Ах, это вы, Леоне. Спасибо. — И он снова в…