Heather Terrell

THE CHRYSALIS

Copyright © Heather Terrell, 2007

THE MAP THIEF

Copyright © Heather Terrell, 2008

This edition published by arrangement with Laura Dail Literary Agency, Inc

and Synopsis Literary Agency

All rights reserved

 

Перевод с английского Екатерины Коротнян

  

Оформление обложки Егора Саламашенко

 

 

Террелл Х.

Тайна Девы Марии ; Тайна похищенной карты : романы / Хизер Террелл ; пер. с англ. Е. Коротнян. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2026. — (The Big Book).

 

ISBN 978-5-389-34392-4

 

16+

 

Хизер Бенедикт Террелл — настоящее имя современной американской писательницы Мари Бенедикт, автора бестселлеров по версии New York Times и USA Today, номинанта премии «Выбор Goodreads» в категории «Историческая проза» 2021 года.

«Тайна Девы Марии» — первый роман Террелл, вышедший в 2007 году. После этого она целиком посвятила себя писательству, и спустя год вышло продолжение — «Тайна похищенной карты».

История живописного шедевра, изображающего Деву Марию, полна тайн. Судьбы людей, связанных с этим полотном, трагичны. Кто подлинный владелец, неизвестно. Когда престижный аукционный дом решает выставить картину на продажу, Мара Койн, юрист крупной фирмы, отвечающей за законность проведения торгов, начинает собственное расследование. Она и не предполагает, насколько это опасно...

Богатый коллекционер и известный политик Ричард Тобиас обращается к Маре Койн с просьбой разыскать древнюю карту, похищенную с археологических раскопок в Китае. Начав поиски, Мара понимает: истинную ценность пропавшей карты трудно даже вообразить. Если она попадет в руки Тобиаса, это может привести к тому, что историю человечества придется переписать...

 

© Е. А. Коротнян (наследник), перевод, 2011

© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®

 

 

 

 

Посвящается моим мальчикам

1

Берлин, 1943 год

Миланский поезд медленно вползает под своды Берлинского вокзала, выпуская вверх клубы пара под опорные балки. Его гудок пронзает ночь всего лишь раз, и вновь воцаряется тишина, нарушаемая только медленным и ритмичным шуршанием метлы.

Уборщик давно знает, как опасно открыто смотреть на ужасы, которые творятся на вокзале. Он никогда ни с кем не откровенничает и держится в тени. Однако, наклонив голову, все же поглядывает по сторонам из-под козырька фуражки.

Со скрипом и лязгом поезд останавливается. В окне последнего вагона видны сидящие друг против друга мужчина и женщина. Они ждут не шевелясь, обрамленные красными оконными занавесками, как на портрете. Две напряженные фигуры словно бросают вызов давящей безмолвной темноте, и уборщик замедляет свой темп.

Сначала он рассматривает женщину. Вокзальный фонарь освещает ее гордый профиль, рельефно выступающий на фоне темного купе. Тусклый свет выхватывает складки шелкового рыжеватого платья, горностаевую отделку дорожного жакета и шляпку-колокол. Уборщик качает головой при виде такой роскоши в одежде и подсчитывает, сколько буханок хлеба можно было бы выручить за ее гардеробчик на черном рынке. Затем он переводит взгляд на мужчину, который выглядит более соответственно поездке в военное время, чем женщина. У него приятное округлое лицо, и одет он просто — темно-серый костюм, черное пальто, мягкая фетровая шляпа. В правой руке он сжимает потертый коричневый конверт, причем сжимает крепко, до побелевших костяшек. За пальто, расстегнутым на груди, видна желтая звезда с острыми краями. Уборщик надеется в душе, что оба пассажира понимают, насколько опасное путешествие затеяли.

Внезапно дверь в купе резко открывается, мужчина и женщина вскакивают на ноги. Уборщик отступает в безопасную тень.

Пассажиров окружают светловолосые юные солдатики. На черной форме поблескивают золотом надраенные пуговицы, хвастливо выделяется красная свастика. Уборщик знает, что это не обычная вокзальная милиция. Он невольно вздрагивает, когда протянутые руки в перчатках забирают у мужчины билеты.

Затем мальчишки-солдаты пропускают вперед увешанного знаками отличия офицера. Тот наклоняется к пассажирам поближе, что-то им говоря. Потом передает им какой-то документ, вечное перо и требует, чтобы мужчина поставил свою подпись. Офицер хочет, чтобы пассажир чему-то подчинился. Мужчина, потупившись, отрицательно качает головой. Вместо того чтобы расписаться под документом, он дрожащей рукой передает офицеру свой драгоценный конверт.

Офицер подносит конверт к свету, резко вскрывает его и внимательно читает письмо. Потом засовывает письмо обратно в конверт и возвращает владельцу. Солдаты вместе с офицером разворачиваются и уходят, громко закрыв за собой дверь.

Вновь звучит паровозный гудок, пара возвращается на свои места. Мужчина начинает робко улыбаться, но уборщик в сердцах отворачивается. Он знает, как действуют мальчики-солдаты. Он знает, что, когда поезд отойдет от перрона, последний вагон останется.

2

Нью-Йорк, наши дни

Мара побарабанила пальцами по стойке бара и в очередной раз взглянула на часы. Новый клиент опаздывал почти на целый час, и она занервничала еще сильнее.

Чтобы как-то успокоиться, она сделала глоток тоника с лаймом, вновь пожалев, что не заказала бокал шардоне, и огляделась вокруг. Ресторан «У Магги», по слухам, был когда-то незаконным питейным заведением, связанным с сетью подпольных каналов, переправлявших спиртное во время сухого закона. Хотя теперь алкоголь тек широкой рекой, внутреннее убранство эры джаза в сигаретном дыму нисколько не изменилось. Украшенный чеканкой потолок и натертый до блеска паркет отражали трескучее пламя. Парочки уютно устраивались на шоколадного цвета кожаных банкетках перед постоянно зажженными свечами. Заглушая привычный для таких мест гул, звучали мелодии в исполнении Эллы и Луи. Здесь не играли музыку позднее пятидесятых годов. Здесь веяло простотой и надежностью прошлого, которое таким и было. Мара в этом не сомневалась.

Оглядываясь на вход, Мара поймала свое отражение в зеркале, висевшем над оживленным баром. Она разгладила юбку подогнанного по фигуре костюма, взглянула на туфли на высоких каблуках и в который раз почувствовала себя не в своей тарелке, словно на обычную утку нацепили костюм лебедя из блестящих перьев. Ей захотелось побродить в любимых растянутых джинсах и водолазке среди стеллажей ближайшего книжного магазина, а не сидеть тут и ждать Майкла Рорка — юрисконсульта досточтимого аукционного дома «Бизли», с недавних пор пополнившего ряды самых грозных клиентов ее юридической фирмы.

Когда она в очередной раз бросила взгляд на дверь, то успела увидеть, как к обочине подъехало такси, из которого показалась высокая широкоплечая фигура. Лицо оставалось скрытым в тени. Мужчина наклонился к окошку со стороны пассажира и отдал водителю деньги. Уличный фонарь высветил улыбку на его лице и смешливые морщинки вокруг глаз. Перекинувшись с водителем шуткой, пассажир дважды похлопал по кузову в дружеском прощании. Он был совсем не похож на пузатых и слегка лысеющих юрисконсультов, с которыми Маре приходилось работать, но она почему-то сразу поняла, что это и есть ее клиент.

Он зашел в бар, но его лицо по-прежнему оставалось в тени. Мара увидела только твидовый блейзер и отглаженные черные брюки с острой стрелкой.

Когда наконец клиент оказался на свету, она смогла разглядеть смягчающую ямочку на квадратном подбородке, светло-каштановые волосы, коротко остриженные, но с длинной челкой, серовато-зеленые глаза, как у кошки, и жилистые руки. Она никак не ожидала, что он окажется таким красавцем, да еще очень знакомым к тому же.

Шум в баре стих, суета улеглась. Мара попыталась справиться с волнением, но ее щеки залил яркий румянец, и она смущенно потупилась.

Приближаясь к ней, он замедлил шаг.

— А я вас знаю, — сказал он, когда она подняла глаза. — Джорджтаун.

— Византийское искусство, — ответила она.

Майкл Рорк когда-то сидел рядом с ней на лекциях по истории византийского искусства. Сначала он оказался рядом случайно, но потом выбирал это место намеренно. По дороге в студенческую библиотеку они обычно затевали долгие разговоры об иконографии [1] и падении Константинополя. Мара не забыла его врожденную галантность. Он всегда шел с ней по улице со стороны проезжей части, никогда не опускался на стул в ее присутствии, если она стояла. Но тогда в ее жизни был Сэм, поэтому, когда лекции закончились, время, что они проводили вместе, тоже закончилось. А теперь он оказался здесь, в качестве ее нового клиента из «Бизли».

Пока он извинялся за опоздание, администратор зала отвела их в укромный уголок, более подходящий для свидания, чем для делового обеда. Поначалу Маре понравился такой поворот событий, возможно, потому что эта встреча заставила всколыхнуться в ее душе прежнюю симпатию к Майклу, а еще потому, что сейчас он ей казался таким же приятным, как и раньше. Но потом Мара отругала себя за неподходящие мысли, столь неуместные в отношениях между юристом и клиентом, очень важным клиентом, которого ей нужно было заполучить во что бы то ни стало, с дальним прицелом добиться в конце года статуса партнера.

И все же Маре было интересно: какой она показалась ему теперь? Увидел ли он то, о чем ей говорили другие: высокую, стройную даму с изящными чертами, аккуратной темно-рыжей прической и профессиональным самообладанием? Или он по-прежнему видит в ней ту зеленую девчушку, какой она была, прежде чем превратиться в хладнокровного городского юриста, — долговязую студентку, книжного червя, с квадратной челюстью и веснушками, мечтавшую о научной карьере?

Они начали с бутылки белого вина, хотя Мара практически себе этого не позволяла с клиентами. Разговор поначалу не клеился, оба не знали, как справиться с удивлением от неожиданной встречи. Все ее домашние заготовки, в основе которых лежало целое исследование, проведенное ею в начале дня с целью произвести впечатление на нового клиента, внезапно показались ей глупыми и фальшивыми, явно школярскими и чересчур напористыми, так что щегольнуть не удалось. Лишившись монолога, она не сумела продолжить разговор в обычной для нее уверенной манере и почувствовала себя как актриса на сцене, забывшая текст.

После неловкого молчания Майкл взял инициативу в свои руки и начал мягко расспрашивать Мару о ее жизни после колледжа. Он поинтересовался, почему она решила обосноваться в Нью-Йорке, тогда как все ее известное в политических кругах семейство жило в Бостоне, как ей удалось в одиночку преодолеть «минное поле» больших нью-йоркских юридических фирм, и, наконец, задал вопрос о Сэме, вопрос, к которому, как решила Мара, Майкл подбирался с самого начала. Вино и его приятная манера слегка подначивать ее развязали ей язык, так что она ответила на большинство личных вопросов без колебаний, позабыв на какое-то время о своей скрытности. Но стоило ему коснуться в разговоре Сэма, который был ее бойфрендом почти шесть лет, а потом порвал с ней, как Мара тут же в целях обороны выпустила все колючки и перевела разговор на Майкла. После разрыва с Сэмом в ее жизни не было ни одного серьезного романа, и рана, несмотря на давность той истории, до сих пор не затянулась.

— Что насчет твоего возвращения в Нью-Йорк после получения диплома юриста? — спросила она. — Твоя семья, должно быть, была счастлива.

Она припомнила, что он выходец из... Куинса, кажется.

— Конечно, поначалу они были рады. Но мое возвращение в Нью-Йорк также означало начало стажировки в фирме «Эллис и Бродхерст». Шесть лет я там трудился как раб, растерял всех друзей, да и родственники за это время научились на меня не рассчитывать. Все они обычные люди и привыкли к нормальной рабочей неделе. Им было не понять, почему я засиживаюсь допоздна чуть ли не каждый день и не могу заранее спланировать ни одного выходного. — Майкл помолчал, а затем снова перевел разговор на нее. — Полагаю, ты и сама это знаешь, работая в «Северин». Я прав?

Мара кивнула. Если не считать упоминаний о Сэме, разговор ей нравился. Девушке редко выпадала возможность поговорить с тем, кто понимает, как радостно для молодого специалиста работать в большой юридической фирме и чем для этого приходится жертвовать. Но она не забывала и о причине их свидания — выгодном деле «„Баум“ против „Бизли“», которое ее босс, глава отдела судебных тяжб в «Северин, Оливер и Минз» Харлан Брукнер великодушно пожаловал ей в качестве последней проверки, достойна ли она стать партнером фирмы.

Не успела Мара повернуть разговор в нужное русло, как Майкл продолжил:

— Это отчасти объясняет, почему я ушел из «Эллис». Я выглянул из-под кипы бумаг, под которыми был погребен в течение нескольких лет, и мне совсем не понравилось то, что я увидел, ради чего лишился и друзей, и семьи. Мне не понравились люди, которым предстояло стать моими партнерами: этих мужчин и женщин гоняли как малышей в песочнице, и они только и ждали, когда смогут выместить свое недовольство на новичках-первогодках. Мне не хотелось продолжать игру с этой злобной братией.

Мара улыбнулась. Те же самые слова относились и к ее боссу, который, по ее давнишнему подозрению, был изгоем в юности, но смог подняться по карьерной лестнице, пожертвовав всеми человеческими взаимоотношениями, и теперь требовал той же самой жертвы от всех своих сотрудников. И как правило, получал ее.

Тут Майкл вновь прервал ее мысли.

— Ты помнишь, как часто мы обсуждали, что с нами будет дальше?

— Да, — ответила она.

В первую секунду, когда она его узнала, на нее нахлынули воспоминания о тех разговорах. Двое студентов наивно болтали о том, как станут археологами или искусствоведами и раскроют какую-то древнюю тайну или обнаружат находку, которая поможет им заглянуть в прошлое. Мара и Майкл разделяли общую страсть к открытиям, и такое родство душ она не знала ни с кем с тех пор, как умерла ее бабушка, папина мама, которая передала ей собственную любовь к ирландским легендам и древним верованиям. В детстве Мара провела много вечеров перед окном в маленькой гостиной в доме пастора, где жила и работала бабушка. Это было теплое уютное убежище, не то что холодный дом Мары. Вместе они читали сказки, Агату Кристи, классическую мифологию, ирландские басни, жития святых, легенды об Артуре, «Хроники Нарнии», всякий раз с нетерпением ожидая «момента озарения», как они его называли. Когда бабушка умерла, Мара была старшеклассницей. Она продолжила поиски «момента озарения», изучая в колледже средневековую историю, оригиналы и символику. Когда прогулки с Майклом прекратились, Мара не перестала фантазировать. Учась на последнем курсе в Джорджтауне, она подала заявление в Колумбийский университет, собираясь продолжить изучение Средневековья, но отец запретил: слишком непрактично, слишком легкомысленно, слишком очевидно, что не приведет к материальному благополучию и никак не вписывается в звездную траекторию, которую он начертал для своего единственного ребенка. Мара не стала возражать отцу и теперь, десять лет спустя, стала такой, какой была, почти поверив, что отцовские мечты были ее собственными.

— Я все эти годы вспоминал наши разговоры. И до сих пор вспоминаю, — продолжил Майкл, — они помогли мне понять, что устремления фирмы идут вразрез с моими. Я начал вспоминать, кем хотел быть и что хотел из себя представлять до того, как Фемида взяла меня в свои тиски.

Его откровения слово в слово совпадали с невыраженными вслух сомнениями Мары, тайными мыслями, которые она не раскрывала даже Софии. Мара не позволяла себе тратить время на долгое обдумывание, прежде чем сделать следующий шаг. А как иначе стать партнером фирмы? И все же она прошептала почти машинально:

— Я прекрасно тебя понимаю. — Стоило ей произнести эти слова, как она тут же пожалела, что не может загнать их обратно в ту бездонную пропасть, где они обычно обитали. Такое признание вполне уместно в устах друга, но услышать его от юриста, нанятого, чтобы отстаивать дело в суде? Совершенно неподходящие сантименты. Мара попыталась вернуть упущенный, как ей показалось, плацдарм и залепетала: — Я имела в виду другое. Я хотела сказать...

Майкл со смехом прервал ее.

— Все в порядке, Мара. Я знаю, что ты имела в виду. И по-прежнему считаю тебя кровожадным нью-йоркским адвокатом, готовым порвать всех в клочья в суде, отстаивая для нас дело «Баум».

Мара облегченно вздохнула и подумала, что они смогут продолжить обсуждение дела, но он, видимо, еще не исчерпал свои признания:

— Пожалуй, больше всего на службе в «Эллис» меня не устраивало то, кем стал лично я. — Он умолк, чтобы пригубить вино. — За шесть лет в конторе я успел позабыть, что есть и другие важные дела: я не приобрел новых друзей, не завел себе хобби, не завязал ни с кем простых человеческих отношений. Поэтому я решил уйти, по крайней мере, из фирмы, если не из профессии. Я подумал, что работа в компании, связанной с историей и искусством, поможет возродить мой интерес к тому делу, что я изначально выбрал, и, быть может, освободит мне немного времени и для другого. Например, для девушки. — Он замолчал, задумавшись, а затем как ни в чем не бывало спросил: — У вас с Сэмом произошло что-нибудь в этом роде?

Мара все больше и больше нервничала по поводу того, какой оборот принимает их разговор. Ей почему-то казалось, что они давным-давно миновали стадию вежливого общения посторонних людей и перешли на новую ступень знакомства. И она не понимала, что служило тому причиной — то ли их студенческая дружба, то ли его природная способность располагать к себе людей, то ли вино. Внешне открытая к общению, уверенная в себе, но на самом деле скрытная Мара была не готова к подобной откровенности, во всяком случае, она ее не планировала, готовясь к встрече с новым клиентом.

Несмотря на сомнения, она чувствовала себя обязанной ответить, поэтому подкрепила силы глотком вина и отреагировала на настойчивые расспросы:

— Мы с Сэмом были вместе, пока я училась в колледже, и даже потом, первые два года, когда я переехала в Нью-Йорк. Почти каждый уик-энд я брала с собой кипу папок с делами и отправлялась поездом к нему на свидание. Потом госдепартамент предложил ему работу в Китае, и он согласился. Его истинной страстью всегда была политика.

— Понятно, — произнес Майкл с сочувственной ноткой.

Мара внезапно потупилась с несвойственным ей смущением и увидела выглядывавший у нее из сумки желтый конверт с документами по делу «Баум». Сосчитав до десяти, она вновь подняла на Майкла глаза. Превратившись в прежнего профессионала, она переключилась на дело «„Баум“ против „Бизли“». Разговор по этой новой теме протекал не так гладко, как их личная беседа, — похоже, Майкл был недоволен, что она вернулась к причине, которая и привела их с самого начала в ресторан «У Магги». Он устроился поглубже на диванчике и заговорил отрывистым тоном. Он даже отодвинул от себя бокал с вином и швырнул на стол матерчатую салфетку. Мара проигнорировала его разочарование и слушала внимательно.

Майкл рассказал, что один их давний клиент, не пожелавший раскрыть своего имени, решил воспользоваться услугами «Бизли» и продать картину «Куколка» Йоханнеса Миревелда, выставив ее на престижный аукцион голландского искусства, который по времени совпадал с открытием давно ожидаемой голландской выставки в музее Метрополитен. Как только «Бизли» выпустил аукционный каталог с фотографией «Куколки», на него обрушился шквал писем и звонков от якобы истинной владелицы картины, Хильды Баум, заявившей, что она разыскивает эту картину уже несколько десятилетий. Баум утверждала, что нацисты отобрали «Куколку» и убили ее родителей. Если говорить подробнее, то они объявили ее родителей, католиков по вероисповеданию, евреями и переправили в концентрационный лагерь, после чего украли семейную коллекцию художественных произведений. Аукционный дом «Бизли» разъяснил свою политику выяснения происхождения любой картины и довел до сведения Хильды Баум всю прозрачную родословную «Куколки», но дама не унималась. Она хотела получить «Куколку» обратно. Вскоре последовало обращение в суд, и «Бизли» был вынужден снять с аукциона картину в ожидании судебного решения. Задача Мары заключалась в том, чтобы не отдать «Куколку» истице.

Майкл подозвал официанта и расплатился, несмотря на протесты Мары.

— Можно проводить тебя до такси? — спросил он.

Он явно был готов расстаться, и Мара опасалась, что чем-то расстроила его, но понимала, что сейчас не время потакать своим чувствам. Им обоим предстояла большая работа, чтобы выиграть судебный процесс.

Когда они пересекали улицу с расчетом поймать машину, идущую в центр города, к их ногам подкатило свободное такси и со скрипом остановилось. Майкл подал ей руку. Все получилось очень естественно. Мара ощутила тепло его ладони. В Джорджтауне она часто спрашивала себя, каково это — держать его за руку. Когда он убрал руку, Мара усилием воли вернулась в настоящее.

Захлопнув за ней дверцу машины, он наклонился к окошку с опущенным стеклом и поинтересовался:

— Ты свободна в следующий четверг?

— Кажется, да, — неуверенно ответила Мара.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты пришла на аукцион.

Ей показалось, будто в его взгляде промелькнула игривая искорка. Мара тут же приписала это игре света, хотя, возможно, это было отражение ее собственных чувств. В конце концов, он не дал ей никакого повода думать, будто разделяет ее симпатии. Правда, именно он затеял легкое подшучивание друг над другом, но это можно было объяснить и его природной приветливостью.

— Мы даже назовем встречу деловой. Всегда полезно кое с кем познакомиться заранее. Придешь? — Он умолк, ожидая ответа.

— Да, конечно, — сказала она, зная, что завтра сотрет любую карандашную запись на четверг в своем календаре.

 

На следующее утро Мара услышала знакомые шаги Софии, прежде чем раздался стук в дверь ее кабинета. Мара закрыла глаза. Она пока была не готова разбирать по косточкам вчерашнюю встречу с Майклом, тем более с Софией, единственным человеком, способным проникнуть сквозь любой барьер Мары на пути к ее полному разоблачению. С другой стороны, Мара понимала, что если затаится, то это лишь сильнее разожжет любопытство подруги. Поэтому, сняв очки и заложив за ухо непослушную прядку, Мара пересекла небольшой кабинет и впустила Софию, прежде чем та успела постучать во второй раз.

Подруга вошла, закрыла за собой дверь, прислонилась к книжной полке в крошечном, но опрятном кабинете Мары и вопросительно вздернула бровь. Внешне София воплощала собой хладнокровие, но Мара знала, что внутри она находится в постоянном движении, как колибри. Мнимое спокойствие было всего лишь легким трюком из ее богатого арсенала всевозможных уловок.

Когда Мара уселась на место, никак не отреагировав на вопросительный взгляд, София не выдержала и плюхнулась на стул напротив Мары.

— Выкладывай! Даже не верится, что ты способна так играть у меня на нервах. Как прошла встреча с новым важным клиентом? — затараторила София с мягким южным выговором, который действовал на собеседника обезоруживающе, на самом деле за этим акцентом скрывался острый как бритва интеллект.

Мара выдержала длинную паузу, прежде чем ответить:

— Встреча прошла хорошо.

— Что за неуверенность в голосе? Работать на Харлана, конечно, не сахар, но ты должна быть в восторге, что он предоставил тебе такую возможность.

София была в курсе, сколько мучений в прошлом доставил босс Маре своими манипуляциями и человеческой непорядочностью, тем не менее она лучше, чем кто-либо другой, понимала: Мара должна вынести все эти махинации, если по-настоящему хочет добиться успеха. Главное то, что продвижение Мары по службе зависело от его одобрения. Софии повезло немного больше: старший партнер ее отдела не был таким властолюбивым тираном, как Харлан. Она понимала, что Мара особенно восприимчива к маневрам Харлана из-за того, что переменчивые стандарты и вздорный характер босса напоминали Маре политика-отца. Между двумя подругами не было секретом, что Мара выбрала профессию, а потом и эту известную фирму, повинуясь не только своим, но и отцовским желаниям. Но Мара клялась, что стремление стать партнером в этом учреждении мирового класса было ее собственной целью и отец тут ни при чем, а что касается трюков Харлана, то они досаждали ей потому, что приходилось их терпеть слишком часто.

— Я в восторге, — заверила ее Мара, прекрасно зная, что София сама хотела бы оказаться на ее месте и заполучить такого важного клиента.

София тоже надеялась в тот год стать партнером, и подобный проект для нее был бы не лишним. Мара считала, что София с ее неуемным аппетитом к сверхурочным и рабским соблюдениям правил игры заслуживала партнерства в большей степени, чем она.

Тут мысли Мары переключились на Майкла, и она почувствовала, как щеки у нее загорелись румянцем. София недоуменно посмотрела на подругу.

— Мара, если бы я не знала тебя лучше, я бы сказала, что ты покраснела. Что происходит?

— Оказалось, что мы с этим клиентом знакомы со студенческих времен.

— Ой, Мара, неужели ты бегала к нему на свидания?

Мара покачала головой:

— Ничего подобного. Мы просто дружили, посещали одни и те же лекции.

— Тогда почему у тебя щеки горят, как маков цвет? Не забывай, что произошло с Лизой.

Ставший всеобщим достоянием неудачный роман Лизы Миневер со всесильным клиентом привел к потере нескольких миллионов для фирмы «Северин» и до сих пор длящемуся судебному разбирательству дела о должностном преступлении, в котором Лиза, ее сотрудница и знакомая, выступала в качестве ответчика. Прошлой ночью Мара не раз вспоминала о ней. Она поняла, почему София сочла необходимым пригрозить ей Лизиной отставкой. София грезила будущим, в котором они обе станут гранд-дамами фирмы «Северин», и ей нужна была Мара, которая разделила бы ее амбиции, ей нужны были силы, которые она черпала бы из их совместных устремлений продвинуться вперед, поэтому она опасалась, как бы Мара не сделала ложный шаг на своем пути. Сама София поднялась из нищеты маленького городка в Каролине, и при теперешнем ее существовании Мара служила ей спасательным тросом.

Мара открыла было рот... Ей очень хотелось рассказать о тех чувствах, что всколыхнул в ней Майкл, посмеяться вместе с Софией и совместно продумать дальнейшую стратегию. Но в своем безжалостном стремлении к успеху ее соратница давным-давно исключила из своей жизни все сильные желания и сейчас ничего бы не поняла. Поэтому Мара прикусила язык и спрятала подальше свои секреты. Позже она сама подумает об этом, все равно нужно будет подавить все чувства к Майклу.

— Просто мне было довольно странно увидеть его спустя столько лет, особенно в качестве клиента.

София смерила Мару долгим недоверчивым взглядом, но настаивать не стала. Ей хотелось безоговорочно верить Маре, другой альтернативы у нее не было. Поэтому соратница поправила туго заплетенную светлую косу и сказала:

— Надеюсь, что так. Не хотелось бы испортить дело.

3

Лейден, 1644 год

Мыльный пузырь поднимается к ватному небу. Мальчик смеется, глядя, как облака ловят его своими прозрачными лапами и начинают перекидывать туда-сюда, затеяв веселую игру. Он погружает в лохань гребешок со сквозным отверстием и выдувает еще один пузырь. К занятию подключается солнышко, оно подхватывает лучами радужный шарик и делает его то красным, то ультрамариновым, то зеленовато-голубоватым. Мальчик знает все цвета палитры.

Пузырек лопается.

Только сейчас мальчик сознает, что совершенно один на берегу канала. Он вытягивает шею, желая убедиться, что Юдит не следит за ним. Потом тихими шажками пробирается по мощеной тропе к мостку через канал.

Он не может не видеть, как сходится перспектива на дуге моста. Наставники обучают его математическому способу создания трехмерного пространства на плоском листе, но они могут этого и не делать. Он все знает и без подсказок, чему они не перестают удивляться. Булыжники, ступени у воды, даже лодки в канале — все они образуют ортогонали, диагональные линии которых встречаются в одной точке на горизонте, чуть ниже арки моста, — точке схода.

Линии влекут его, соблазняют. Он мысленно переносится по ним над каналом, приближаясь к точке схода, и протягивает ручку, чтобы схватить ее. Но чем ближе он к заветной точке, тем дальше она отодвигается.

Он слышит, как его окликают по имени. Это Юдит.

— Йоханнес, что подумают люди о твоем отце, когда увидят, как ты разгуливаешь по городу один? — выговаривает она ему.

Женщина подходит к мальчику, протягивает пухлую руку, ее пышные формы как будто вот-вот вырвутся из-под тугой кожаной шнуровки. Она сминает собой все ортогонали, нарушая порядок.

Солнечный луч заглядывает глубоко под ее вуаль и высвечивает румяные щеки, обычно скрытые от взглядов. Они такие же рыхлые, как тот хлеб, что она замешивает каждое утро на рассвете. Такие же аппетитные, как ее миндальный торт на масле.

Маленькая ручка крепко зажата в пухлой ладони. Они направляются к выбеленной арке дома, где он живет. Сквозь стеклянные окошки черного хода струится кобальтовый свет. Он окрашивает зеленым резвых цыплят на кухонном дворе и расплывается синими пятнами по сохнущим простыням. Юдит тащит мальчика мимо блестящих медных чанов и глазированных керамических кувшинов в парадную гостиную.

Она зовет мать Йоханнеса, нужно назначить наказание за то, что он ушел гулять один, — иначе что скажут соседи?

Тихое треньканье клавесина замолкает. Осторожно заглядывая в дверь, он видит пейзаж, нарисованный на внутренней стороне открытой крышки инструмента, и ловит взгляд мамы в выпуклом зеркале, висящем напротив клавесина. Прежде чем напустить на себя строгий вид, как того ожидает Юдит, мама улыбается ему, своему Йоханнесу, своему сообщнику.

Они ждут, пока Юдит не уйдет на рынок. Оглядев улицу в обе стороны, не покажутся ли соседи, опасные все до одного, они выскальзывают через черный ход. У мамы наготове отговорка, почему они не пользуются парадной дверью. Но, слава богу, дорога пуста.

Он знает здесь каждый камешек на ощупь, ведь они ходят этим путем с наступлением темноты каждый праздник, даже без свечи. Проверяя себя, он закрывает глаза и ведет ладонью по каждой шершавой кирпичной стене, пока они идут по узким улочкам. Его пальцы запоминают неровности каких-то углов, шершавость отдельных камней. Он размышляет, как передать текстуру известковой кладки с помощью своих красок, делая белые мазки по красновато-коричневому кистями различной плотности и ширины.

Мальчик открывает глаза. Освещенные окошки крошечного домика приветливо мигают ему. Только посвященные знают правду: под этим домиком находится подземное строение, где скрывается запрещенный католический молитвенный дом. Здесь, вдали от отца-кальвиниста, вдали от осуждающих взглядов горожан, которые на словах говорят о религиозной терпимости, а на деле ведут себя как солдаты в битве против остатков испанской католической тирании, мать тайно молится.

Толкнув грубо обструганную деревянную дверь, они спускаются по крутой лестнице. Несмотря на понедельник, в зале полно знакомых лиц, все им кивают. Подобно большинству католиков, мать посещает по воскресеньям кальвинистскую службу, как велит ей супружеский долг, а по понедельникам кается.

Они ждут начала мессы в тишине. Если не считать изображений Христа и святых, что украшают стены и алтарь, выбеленный сводчатый интерьер с рядами деревянных скамей напоминает Йоханнесу кальвинистскую церковь, куда они ходят вместе с отцом. Мама говорит, что картины помогают настроиться на молитву, приближают их к Богу. Однако в воскресной школе его учат, что католичество — не что иное, как ересь и идолопоклонничество, что на духовную медитацию следует настраиваться одним только Священным Писанием. Йоханнес жалеет своих учителей-кальвинистов, ведь они не способны почувствовать священную силу искусства.

Начинается процессия к алтарю, ее возглавляет священник в великолепной мантии, расшитой серебряными и золотыми нитями, у подножия алтаря поют гимны. Священник приветствует паству: «Dominus vobiscum» [2]. Йоханнес отвечает священнику: «Et cum spiritu tuo» [3], по собственной воле, ибо мать не требует от него участия.

Во время мессы священник кладет левую ладонь себе на грудь, поднимает кадило и качает перед алтарем. Кадило раскачивается как маятник, от его золоченой поверхности отражается пламя свечей, на миг освещая темные уголки и скрытые тенью лики. По воздуху разносится запах ладана. Йоханнес вдыхает крепкий сладкий аромат, такой же экзотичный, как лимонная краска или, возможно, индийская желтая в его палитре. Он смотрит, как струйки дыма поднимаются вверх, символизируя их молитвы.

4

Нью-Йорк, наши дни

В следующий четверг, около шестнадцати часов, Мара остановилась перед входом в аукционный дом «Бизли». Ей и раньше доводилось проходить мимо этого особняка, и каждый раз она восхищалась его причудливым дизайном, воплотившим желания бывшего владельца, угольного барона девятнадцатого века. Сейчас, стоя на ступенях лестницы и готовясь войти через массивные парадные двери, она по-новому оценила величественность и масштаб здания.

Внутри ей пришлось лавировать по богато убранному вестибюлю среди толпы ассистенток, ответственных за проведение аукциона и банкета. Почти все они носили одинаковые прически (прямые блестящие волосы), нитки жемчуга, туфли из последней коллекции Маноло и телефонную гарнитуру. У всех девушек был занятой вид, и они абсолютно ее не замечали. Собираясь сюда, Мара выбрала черный облегающий костюм от Кальвина Кляйна, но по сравнению с собравшейся публикой сама себе казалась одетой безвкусно.

Стулья, обитые голубой парчой, были расставлены по залу отдельно друг от друга. Отметившись у грозного вида администратора, Мара опустилась на один из стульев и увидела собрание аукционных каталогов, мастерски разложенных веером на мраморном кофейном столике. Опасаясь разрушить гармонию, она осторожно вытянула каталог, посвященный голландской коллекции.

В глянцевом буклете были собраны репродукции картин, изображавших просторные, наполненные светом церкви, строгий домашний быт, искусно выписанные до мельчайших подробностей натюрморты и жанровые сельские сцены — все те сюжеты, что прославили голландских художников и подняли спрос на их живопись. Мара узнавала некоторые картины мастеров. Накануне вечером она внимательно пролистала свои старые учебники по искусствоведению, оставшиеся со времен студенчества, пытаясь восстановить в памяти золотой век голландской живописи, чтобы хоть как-то поддержать беседу с Майклом, когда речь зайдет о выставленных на аукцион работах. Этот ускоренный курс напомнил ей, почему когда-то она была так увлечена голландскими художниками семнадцатого века: их неподражаемые, беспрецедентно реалистичные полотна изобиловали загадками и символами, что наверняка понравилось бы ее бабушке. Мара тщательно прочесывала учебники, стараясь определить, какое место в пантеоне художников занимал создатель «Куколки» Йоханнес Миревелд, получивший вначале известность как одаренный портретист, но его подход к искусству был новаторским для своего времени.

Пока девушка просматривала каталог, до нее долетели обрывки приглушенного разговора. Двое беседовали заговорщицким тоном, и это возбудило в ней интерес. Она постаралась незаметно разглядеть говоривших. Мара наклонилась к столику, чтобы положить каталог на место, и взглянула на двух мужчин, сидевших неподалеку на диванчике спиной к ней.

— Поговаривают, будто «Мастерсон» обвиняют в том, что там выставили на аукцион работу Хебборна, — услышала она, как один прошептал другому.

Хотя имя художника Мара слышала впервые, зато за последние несколько дней успела узнать аукционный дом «Мастерсон». Эта фирма была основным и беспощадным конкурентом «Бизли».

— Позволь, угадаю: Хебборн, который похож на Коро? — пробормотал второй.

— Кто знает? Это может быть и Хебборн, который напоминает Мантенью [4] или Тьеполо.

Внезапно Мара поняла, что речь идет о создателе поддельных картин великих мастеров.

— Одно я знаю точно — меня бы огорчило, если бы кто-нибудь слишком внимательно присмотрелся к Кастильоне [5], которого мы продали не так давно.

До Мары донесся сдавленный смешок. Увлекшись чужим разговором, она вздрогнула от неожиданности, когда Майкл тронул ее за плечо. Девушка подняла глаза и увидела, как волосы упали ему на лоб, когда он наклонился, приветствуя ее, а в уголках его глаз появились морщинки от улыбки. Мара осталась недовольна собой. Накануне вечером она сама себя строго отчитала. Признав, что симпатизирует Майклу, Мара еще раз напомнила себе о необходимости придерживаться четкой линии поведения и выстраивать только профессиональные взаимоотношения. Нельзя допустить, чтобы ее физическое тяготение к нему нарушило этот баланс.

Майкл проводил ее в свой кабинет, залитый неярким солнцем. Огромный антикварный письменный стол из полированного дерева с латунной отделкой покоился на богато раскрашенном обюссонском ковре, из окна открывалась панорама на Центральный парк. На обитых светлой замшей стенах висели картины. Стену, у которой стоял письменный стол, украшали черно-белые этюды, изображавшие человека в длинных одеждах. Сюжет показался Маре знакомым, и, когда она поинтересовалась у Майкла, он ответил, что это эскизы к портрету святого Петра, выполненные художником времен Ренессанса, чье имя было ей неизвестно.

Скрестив руки на груди, Майкл прислонился к входной двери, явно ожидая реакции своей гостьи. Мара давно отказалась от романтических иллюзий, рисовавших в ее воображении отделанный красным деревом кабинет юриста, где по стенам выстроились ровными рядами книжные шкафы. Она с трудом представляла себе, как можно работать среди такого великолепия. Неспешно обходя кабинет, она дотрагивалась до полок, столешниц и сыпала комплименты один за другим.

Майкл улыбался, излучая обворожительную скромность.

— Благодарю, иногда мне самому становится неловко, особенно если учесть, что я шесть лет проработал за разбитым металлическим столом у «Эллис». В отличие от моих бывших респектабельных партнеров, не считавших зазорным, что их сотрудники работают в убогости, мои теперешние патроны желают видеть нас в окружении уникальных предметов... пусть даже и взятых напрокат.

Майкл заговорил о предстоящих в этот день мероприятиях, а Мара отметила с облегчением и в то же время с легким разочарованием его тон — дружелюбный, деловой, но и только. Майкл сообщил, что под конец их ждет встреча с главой отдела провенанса Лилиан Джойс, дамой, как он выразился, «ершистой». Она служила главным экспертом «Бизли» — ее обязанностью было гарантировать безупречную родословную любого произведения искусства, поступающего в аукционный дом, и теперь ей предстояло убедить Мару в чистоте правового статуса «Куколки».

Мара рассеянно слушала Майкла, оглядывая кабинет в поисках хоть какой-то зацепки, способной помочь ей понять этого человека. Детективная жилка не давала покоя: ей очень хотелось внимательно изучить книжные полки, рассмотреть фотографии, пошарить в ящиках. Что за история связана с нефритовыми китайскими собачками, служившими подпоркой для книг, или целым собранием резных слоников из тика? Где и когда он приобрел такие прекрасные экзотические вещи? Наверное, много путешествовал? Один? А может, все эти предметы попали сюда из сундуков «Бизли»? Только сейчас она поняла, что так почти ничего и не узнала за обедом о взрослой жизни Майкла. Тогда Мара сказала себе, что, когда два профессионала встречаются на деловом обеде, им не положено задавать друг другу вопросы о личной жизни. Может быть, она и так узнала чересчур много лишнего.

— Если после всего ты не очень устанешь, — вдруг услышала она, — то, надеюсь, присоединишься ко мне на коктейль-приеме и на аукционе?

Мара кивнула. Она невольно обрадовалась, что он все-таки не забыл свое первоначальное приглашение.

После кратких и совершенно бесполезных знакомств со служащими операционных и аукционных отделов Мара вновь присоединилась к Майклу, чтобы отправиться на встречу с Лилиан. Они вошли в зал заседаний, абсолютно не похожий на те, где раньше доводилось бывать Маре. Три стены, отделанные бесценными резными панелями из вишневого дерева, замыкались на шеренге стеклянных дверей плиточной террасы с видом на парк. Во главе невероятно длинного стола висел портрет хорошо одетого господина, должно быть, основателя аукционного дома «Бизли», кисти Джона Сингера Сарджента, остальные стены были украшены картинами импрессионистов: Кассатт, Сёра и крошечный Ренуар.

Мара протянула руку, приветствуя Лилиан, даму в безукоризненно сшитом синем костюме, современном и в то же время классическом. Если не обращать внимания на строгость туго затянутого узла густых серебристых волос и резкий мазок темно-красной помады на губах, то Мара нашла Лилиан привлекательной, особенно ей понравились пронзительные, почти бирюзовые глаза. Новая знакомая выглядела моложе, чем ожидала Мара, учитывая ее стаж работы в «Бизли». Очень скоро Мара убедилась, что Майкл не зря назвал Лилиан «ершистой». Сухое приветствие и резкое рукопожатие говорили о том, что Лилиан очень недовольна: мало того что ее оторвали от дела, так еще и копают под нее.

С Майклом, однако, Лилиан повела себя по-другому: запечатлела материнский поцелуй на его щеке, а потом позволила ему положить руку на спинку ее стула в этаком фамильярном жесте, когда они уселись за стол. Теперь Мара поняла, почему он счел необходимым личн…