Противоденствие

Оглавление

Один. Свет над грядами

Два. Исландский шпат

Три. Билокации

Четыре. Противоденствие

Пять. Rue du Départ

Примечания

Thomas Pynchon

AGAINST THE DAY

Russian translation rights arranged with Melanie Jackson Agency, LLC

through AJA Anna Jarota Agency

Перевод с английского Максима Немцова

Оформление обложки Вадима Пожидаева

Во внутреннем оформлении использованы материалы:
© Sutterstock / FOTODOM / Rawpixel.com / Vitalii Gaidukov
© DAJ /amana images предоставлено Getty Images
© Photos.com / PHOTOS.com>> / Getty Images Plus предоставлено Getty Images
© jeremyedwards / the_guitar_mann / iStock / Getty Images Plus
предоставлено Getty Images

Пинчон Т.

Противоденствие : роман / Томас Пинчон ; пер. с англ. М. Немцова. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2026. — 1232 с. — (Большой роман).

ISBN 978-5-389-35073-1

18+

Впервые на русском — самый масштабный роман «исполина современной литературы» (Sunday Times), «единственного из ныне живущих американских авторов, безоговорочно заслуживающего Нобелевскую премию» (Scotland on Sunday), легендарного затворника, автора «Радуги тяготения» (вероятно, главного романа второй половины XX века — так же, как «Улисс» Джойса был главным романом его первой половины) и экранизированных Полом Томасом Андерсоном «Внутреннего порока» и «Винляндии» (поставленный по мотивам этого романа фильм «Битва за битвой» был в 2026 году номинирован на 13 «Оскаров» и получил 6).

Итак, слово автору:

«Охватывая период между Всемирной ярмаркой 1893 года в Чикаго и годами сразу после Первой мировой войны, роман этот перемещается между трудовыми конфликтами в Колорадо и Нью-Йорком на рубеже веков, заводит в Лондон и Гёттинген, Венецию и Вену, на Балканы, в Центральную Азию, в Сибирь с ее загадочным Тунгусским событием, в Мексику времен Революции, в послевоенный Париж, Голливуд эпохи немого кино и еще в пару мест, говоря строго не нанесенных на карты вообще.

Всего через несколько лет грядет всемирное бедствие, пока же царят безудержная корпоративная алчность, липовая набожность, глупейшая безалаберность и недобрые намерения в высших кругах. Никаких отсылок ко дню сегодняшнему в виду не имелось, и не следует их искать.

Внушительный список действующих лиц включает в себя анархистов, воздухоплавателей, азартных игроков, корпоративных магнатов, заядлых фармацевтов, простаков и декадентов, математиков, безумных ученых, шаманов, ясновидящих и фокусников, шпионов, детективов, искательниц приключений и наемных стрелков. В ярких эпизодических ролях выступают Никола Тесла, Бела Лугоши и Граучо («Брюзга») Маркс.

Вся эта публика в основном старается просто жить своей жизнью, покуда вокруг них рушится эра определенности и начинается непредсказуемое будущее. Иногда им удается от жизни не отстать; порой эта жизнь за ними гонится.

Между тем автор вновь берется за старое. Персонажи бросают свои занятия ради того, чтобы спеть по большей части дурацкие песенки. Имеют место диковинные бытовые практики. Говорят на невразумительных языках, причем не всегда идиоматично. Случаются случайности, противоречащие фактам. Может, это и не мир, каков он есть, но таким он был бы с мелкой поправкой-другой. Кое-кто полагает, что в этом одна из целей вымысла.

Пусть же решает читатель, пусть читатель будет осторожен. Удачи».

(Томас Пинчон)

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука^®

Самая смешная и, пожалуй, самая общедоступная книга мастера.

The New York Times Book Review

Единственный из ныне живущих американских авторов, безоговорочно заслуживающий Нобелевскую премию.

ScotlandonSunday

Смешно, что у меня есть Нобелевская премия, а у Пинчона — нет. Не может быть такого, чтобы мне вручили Нобелевку раньше, чем Пинчону! Это противоречит законам природы.

Эльфрида Елинек

Самая большая во всех смыслах книга Пинчона переосмысляет историю западной контркультуры на явных и тайных ее уровнях. Закопайтесь в этот текст поглубже — и когда-нибудь наверняка выкопаетесь, преображенные столь беспримерным и безмерным романом.

Лоуренс Норфолк (BBC 4: Front Row)

Редкий пример успешного сплава интеллектуального и популярного жанра, литературы и науки... Не пожалейте на эту книгу времени — она того стоит.

Майкл Муркок (DailyTelegraph)

Все на борт пинчоновского дирижабля! Такое путешествие нельзя пропустить — тут вам и урок истории, и мистический поиск, и утопическая мечта, и экспериментальная метапроза, и марксистская мелодрама, и многое, многое другое.

TheWashingtonPostBookWorld

Выдающееся произведение искусства, непревзойденное достижение.

TheWallStreetJournal

Томас Пинчон — исполин современной литературы.

Sunday Times

Возможно, самый выдающийся стилист в англоязычной прозе со времен Джойса.

London Review of Books

Неподражаемый рассказчик историй, происходящих из темного подполья нашего воображения.

Guardian

Лучшая проза изменяет мир, видя его по-новому. Магия Пинчона именно из этого разряда.

Oprah Magazine

Любой сюжет, связанный с паранойей, любой сюжет, связанный с конспирологией, любой сюжет, связанный с «тайными пружинами истории», существует теперь в ландшафте, где Пинчон — существенный ориентир.

Сергей Кузнецов (Ex Libris НГ)

Нередко Пинчон смешит нас до колик, но это черная комедия — черная как туча, с молниями и громом.

Guardian

В прозе он подобен математику, с абсолютной точностью испытывая на разрыв каждое слово и каждую строку, шутку, двусмысленность, уверенно идя на смертельный языковой риск.

The New Yorker

Творчество Пинчона — продолжение проекта Великого Американского Романа, который задумывался как литературная форма, способная вместить целую эпоху и национальную культуру. Герман Мелвилл придал ему философский размах и метафизическую глубину, Марк Твен впустил на его страницы народный язык, Фицджеральд превратил его в зеркало, отразившее крах американской мечты, Фолкнер изобразил Юг США как микромир Америки. У Пинчона эта традиция преломляется через опыт Второй мировой войны, холокоста и атомных бомбардировок. Параллельно с Уильямом Гэддисом, Джоном Бартом и Доном Делилло он начинает описывать скатывающийся в энтропию параноидальный мир, чья история выглядит как теория заговора, а реальность кажется ширмой, скрывающей какую-то зловещую истину за бесконечной системой скрытых кодов.

Кирилл Весёлкин (Kinopoisk.ru)

По всем канонам постмодернизма, проза Пинчона представляет собой удивительное смешение литературных миров. В основе его произведений лежат так называемые низкие жанры: конспирология, научная фантастика, шпионский роман. Но написаны они на высочайшем литературном уровне. Текст изобилует метафорами, философскими размышлениями и часто исследует саму природу художественной литературы. Все это обильно присыпано сатирой и элементами плутовского романа.

Disgustingmen.com

Среди поклонников писателя есть те, кто считает, что Пинчон просто иронизирует над массовыми заблуждениям американцев, увлеченных поисками тайных пружин мировой истории. Но на фоне других представителей интеллектуальной и развлекательной конспирологии — будь то «Маятник Фуко» Умберто Эко или романы Дэна Брауна — Пинчон выглядит гораздо радикальнее и пессимистичнее.

С одной стороны, для него по определению конспирологична всякая попытка установить причинно-следственные связи происходящего и выстроить сколько-нибудь непротиворечивую картину мира. Тот, кто занимается этим достаточно добросовестно и увлеченно, со временем рискует обнаружить, что все связано со всем, — как тут не впасть в паранойю. С другой стороны, Пинчон — экзистенциалист. Для него подозревать во всем заговор означает быть живым, мыслящим человеком. Да, пристально вглядываться в реальность, подмечать пугающие рифмы — занятие опасное (в первую очередь для психики), но это лучше, чем оставаться беспомощным свидетелем, жертвой истории.

Коммерсантъ Weekend

Некоторые романы Пинчона объемом приближаются к тысяче страниц. Другие можно прочитать за несколько дней. Действие некоторых умещается в пару месяцев. В других повествование растягивается на десятилетия и вовлекает сотни персонажей. И все же в библиографии Пинчона можно выделить общие черты, которые позволяют безошибочно узнать его произведения.

Стиль Пинчона характеризуется прежде всего именно разнообразием: в его романах энциклопедические отступления на несколько глав непринужденно сочетаются с нелепыми песенками, глубокая рефлексия — с диалогами ни о чем, а отсылки к массовой культуре — с деконструкцией самых изощренных конспирологических теорий. Легко представить, как такой радикальный плюрализм превращается в какофонию. Однако в исполнении Пинчона хаос получается не раздражающим, а обаятельным, даже когда запомнить говорящие имена действующих лиц и уследить за сюжетом становится все сложнее.

Сюжеты Пинчона — это полифония исторических, политических, мировоззренческих перспектив в пределах одной реальности. Параноидальная конспирология для его персонажей часто оказывается не менее легитимным подходом к осмыслению этой реальности, чем холодный научный рационализм.

В 2020-х его романы кажутся такими же точными слепками реальности, как в 1970-х — во времена холодной войны и войны во Вьетнаме, Уотергейта и энергетического кризиса, разборок коммунистов и неофашистов, партизанских терактов и репрессивных режимов. Пытаясь осмыслить нынешнюю эпоху коронавируса, популизма и ядерных угроз, все так же легко представить себя персонажем Пинчона.

Forbes.ru

Пинчон — убежденный анархист и сторонник личной свободы, а потому его романы строятся на борьбе человеческой воли против внешнего контроля. Силам, стремящимся поработить человечество, противостоят главные герои — одиночки и разрозненные группы, не желающие расставаться со свободной жизнью и встраиваться в систему. С точки зрения Пинчона, даже свет — инструмент контроля, крадущий информацию о человеке, а тьма — пространство свободы, потому что в темноте вас не смогут найти.

Лучший способ противодействия — непослушание. Поэтому в книгах Пинчона так много свободной любви, музыки, вечеринок, путешествий и не нашедших места в обществе, безденежных, но полных энергии молодых людей. Романы писателя принято считать уделом эстетствующих интеллектуалов, но в действительности его аудитория — бодрая, жаждущая перемен и недовольная миром взрослых молодежь.

Пинчон — человек с большим чувством юмора. Его романы строятся на череде комических, сатирических, пародийных и просто забавных эпизодов. Действие постоянно срывается в веселый балаган, главные герои, будучи теми еще балбесами, попадают в неловкие или нелепые ситуации зачастую за гранью абсурда, время от времени хоры персонажей начинают распевать дурацкие песенки, и все это служит одновременно и контрастным фоном для смертельного противостояния свободы и контроля, и методом борьбы. Если систему нельзя победить, ее можно хотя бы высмеять; бестолковое посмешище намного труднее контролировать, чем серьезного ответственного человека, а комедийный кавардак — предел бесконтрольности, то есть идеал свободной жизни.

Пинчон пишет исторические романы — это одна из причин того, зачем писателю конструировать свои произведения из чужих материалов. Его книги всегда посвящены конкретным эпохам, будь то хиппующая Калифорния в годы правления Никсона, Германия после капитуляции Третьего рейха или Всемирная выставка 1893 года в Чикаго.

Андрей Петров (Kinopoisk.ru)

Кроме ночи, ничего нет, а то б нам не был нужен свет.

Телониэс Монк

– Так, заменить двойные одиночными!

— А ну взяли... выбирай помалу... так держать! Всем стоять на отшвартовку!

— Ветреный Город, жди нас!

— Ура! Пошла вверх!

Средь эдаких вот бодрых кличей водородный небесный корабль «Беспокойство», гондола обтянута патриотическим флагдуком, на борту экипаж из пятерых парнишек, принадлежащих тому прославленному клубу аэронавтики, что известен как «Собратья Случая», живо взмыл в утро и вскоре словил зюйд.

Едва судно достигло полетной высоты, и те черты, какие остались позади на земле, уже сократились до почти что микроскопического размера, командир корабля Рэндолф Сент-Космо объявил:

— Отбой Швартовой Команде, — и ребята, всяк опрятно облачен в летнее обмундирование: блейзер в красно-белую полоску и брюки небесной синевы, — энергично повиновались.

Днесь направлялись они в город Чикаго и на Всемирную Колумбову выставку, недавно там открывшуюся. С тех пор как поступил приказ, взбудораженный и любопытствующий экипаж судна мало о чем «судачил» у лагуна, как не о баснословном «Белом Городе», громадном его колесе Ферриса, алебастровых храмах торговли и промышленности, искрящихся лагунах и еще тысяче подобных же чудес, поджидавших их там.

— Ох, батюшки! — вскричал Дарби Сосунг, перегнувшись через верхние леера, дабы понаблюдать за сердцевиной страны, что болталась глубоко в вихрящемся мазке зелени далеко внизу, а локоны его цвета пакли трепетали на ветру за бортом гондолы, словно знамя с подветренной стороны. (Дарби, как припомнят мои верные читатели, был «младенцем» экипажа и служил и парнишкой на побегушках, и mascotte-ом [1], а также пел трудные дискантовые партии, когда б сим юным аэронавтам ни оказалось невозможным удержать в себе что-либо наподобие песни.) — Жду не дождусь! — воскликнул он.

— За что вы только что заработали еще пять взысканий! — сообщил строгий голос подле его уха, а самого Дарби внезапно ухватили сзади и вознесли над леерным ограждением. — Или скажем — десять? Сколько раз, — продолжал Линдзи Носверт, второй по званию здесь и известный своею нетерпимостью ко всяческим проявленьям расхлябанности, — предупреждали вас, Сосунг, против разговорной речи? — С давно выработанной сноровкою он перевернул Дарби вверх тормашками, держа его за лодыжки, отчего паренек в мушином весе повис над пустотой — «terra firma» [2] ни дать ни взять а уж в миле внизу, — продолжая читать ему нотацию о множестве зол небрежности в выражении, не самое мелкое из коих есть легкость, с каковой сие может вести к сквернословию и даже хуже. Поскольку все это время, однако, Дарби вопил от ужаса, сомнительно, чтобы много сих пользительных соображений поистине достигли цели.

— Позвольте, этого довольно, Линдзи, — порекомендовал Рэндолф Сент-Космо. — Парнишке есть чем заняться, а если вы его эдак напугаете, толку от него точно будет немного.

— Ладно, недомерок, за дело, — пробормотал Линдзи, неохотно ставя перепуганного Дарби на ноги. Как Старшина Корабельной Полиции, отвечающий за дисциплину на борту, работу свою он исполнял с мрачною суровостью, коя непредвзятому наблюдателю запросто показалась бы неким изводом мономании. Но, учитывая ту легкость, с какой жизнерадостная сия команда склонна была отыскивать предлоги для проказ — что далеко не единожды подводило их «на волосок» к таким ситуациям, от каких аэронавты застывают в ужасе, — Рэндолф обычно позволял своему заместителю крениться в неистовство.

Вот из дальнего конца гондолы донесся продолжительный хряст, за которым последовало несдержное бормотанье, отчего Рэндолф, как обычно, нахмурился и взялся за живот.

— Я всего лишь споткнулся об эту корзину для пикников, — выкрикнул Подмастерье Разнорабочего Майлз Сплошалл, — ту, в которой вся посуда, похоже на то.... Наверно, не заметил, Профессор.

— Быть может, близкое знакомство с нею, — горестно предположил Рэндолф, — придало ей временную незримость для вас. — Упрек его, хоть и близился к язвительному, был обоснован, ибо Майлз, располагая добрыми намерениями и мягчайшим сердцем в маленьком сем отряде, по временам страдал от смятенья в двигательных своих процессах, зачастую добиваясь ярких результатов, однако столь же часто и ставя под угрозу физическую безопасность экипажа. Принявшись собирать битый фарфор, он вызвал веселость некоего Цыпа Противолета, новейшего члена экипажа, — тот опирался на стойку, наблюдая за ним.

— Ха, ха, — вскричал юный Противолет, — позвольте-ка, а ведь парняги неряшливей на ногу я сроду не видывал! Ха, ха, ха! — На устах Майлза уже вскипела сердитая отповедь, но ее он подавил, напомнив себе, что, поскольку оскорбление и эпатаж естественно свойственны тому сословию, из коего происходил новичок, за речевые привычки парня следует винить его нездоровое прошлое. — А не отдать ли вам кое-что из этого изысканного столового серебра мне, Сплошалл? — продолжал меж тем юный Противолет. — И когда доберемся до Чикаго — отыщем себе «ссудную кассу» и-и—

— Обращаю ваше внимание, — учтиво ответил Майлз, — что вся столовая посуда, несущая на себе Знаки Отличия «Собратьев Случая», — собственность Организации, и ее следует держать на борту для применения на официальных трапезах.

— Да тут все равно что воскресная школа, — сквасившись, пробормотал сей юнец.

В одном конце гондолы, не обращая почти никакого внимания на брожения по палубе, то и дело выразительно стуча хвостом по настилу, а нос всунув меж страниц тома за авторством г-на Генри Джеймса, лежал неопределенной породы пес, явно поглощенный текстом перед собою. Еще с тех пор, как Собратья, выполняя конфиденциальное задание в Столице Нашей Нации (см. «Собратья Случая и Злобный Обормот») спасли Пугнакса, тогда всего лишь щенка, от яростного столкновения между стаями диких собак Округа под сенью памятника Вашингтону, в привычку у него входило исследовать страницы любого печатного материала, оказывающегося на борту «Беспокойства»: от теоретических трактатов о воздухоплавательных искусствах до зачастую менее подобающих материй наподобие «грошовых романов», — хотя предпочтенье его, казалось, более склоняется к сентиментальным повестям о его собственном биологическом виде, нежели к тем, где напоказ явлены крайности человеческого поведения, каковые он, судя по всему, полагал несколько безвкусными. С готовностью, столь свойственной собакам, он выучился переворачивать страницы посредством носа или лап предельно бережно, и любой наблюдавший за ним при этом занятии не мог бы не отметить перемен выражения у него на морде, в частности, необыкновенно выразительных бровей, сообщавших общее впечатление интереса, сочувствия и — едва ль можно было избежать сего вывода — понимания.

Уже бывалый аэростатный служака, Пугнакс также научился, подобно всему остальному экипажу, отвечать на «зов природы», перемещаясь на подветренную сторону гондолы, что приводило к сюрпризам для населения поверхности внизу, пусть и недостаточно часто или даже недостаточно заметно для того, чтобы кто-либо принялся записывать, не говоря уж — сопоставлять между собой — такие сообщения, сии гальюнные нападки с небес. Относимы они скорее бывали к фольклору, суевериям или, быть может, если не побрезговать натяжкой сего определения, религиозной вере.

Оправившись после своего недавнего атмосферного экскурса, Дарби Сосунг обратился к прилежному псовому.

— Позвольте-ка, Пугнакс, — что это вы сейчас читаете такое, старина?

— Рр Рфф-рфф Рр-рр-рфф-рфф-ррф, — ответил пес, не отрываясь, что Дарби, уже привыкши, как и остальные члены экипажа, к голосу Пугнакса — сие, вообще-то, проще, нежели кое-какие американские региональные выговоры, слышанные ребятами в их странствиях, — истолковал нынче как «Княгиня Казамассима».

— А. Нечто вроде... итальянского любовного романа, полагаю?

— Предмет сего произведения, — быстро известил его неизменно бдительный Линдзи Носверт, услыхавший сей диалог, — неумолимо накатывающий вал Мирового Анархизма [3], каковой найдем особенно свирепствующим, вообще-то, именно в точке нашего нынешнего назначенья: зловещее бедствие, коему, уповаю, нам выпадет не больший случай подвергнуться иначе, подобно Пугнаксу в сей миг, как в листах вымысла какой-нибудь книги. — Поместивши слово «книга» под такое ударение, с чьим уровнем презрения могли бы тягаться лишь Старшие Помощники Командира.

Пугнакс кратко нюхнул в направлении Линдзи, стараясь определить ту комбинацию обонятельных «нот», какие привык находить в других людях. Но запах этот, как водится, бежал его. Это возможно объяснить, однако он не был уверен, что ему следует в сем упорствовать. Объяснения, насколько мог он определить, похоже, не суть то, к чему стремятся собаки, да и не положены им никакие объяснения. Особенно тем собакам, кто, как Пугнакс тут наверху, столько времени проводят в небе, куда превыше неистощимой совокупности ароматов, каковые можно отыскать на поверхности планеты внизу.

Ветер, до сего времени постоянно дувший им в правую скулу, начал меняться. Поскольку соответственно полученным приказам они должно были следовать в Чикаго без промедленья, Рэндолф, изучивши воздухоплавательную карту местности под ними, выкликнул:

— Так, Сосунг, — анемометр наверх, — Сплошалл и Противолет, у Винта стоять, — имея в виду приспособление для передвижения по воздуху, кое мои юные читатели с большею склонностью к науке могут припомнить из предыдущих приключений ребят («Собратья Случая на Кракатау», «Собратья Случая ищут Атлантиду»), дополняющее крейсерскую скорость «Беспокойства», — изобретенное их давним другом профессором Хайно Вандерсоком из Новой Гавани [4] и приводимое в движение затейливым газотурбинным двигателем, чей котел нагревался сжиганием избыточного водорода, нагнетаемого из оболочки через особое клапанное устройство, — хотя изобретеньем сим предсказуемо пренебрегли многие соперники д-ра Вандерсока, сочтя его чем-то не лучше вечного двигателя, явным нарушением закона термодинамики.

Майлз с его слабовыраженным даром координации движений и Цып с не менее ощутимой нехваткой расторопности выдвинулись на свои посты у контроль-консоли аппарата, а Дарби же Сосунг полез карабкаться по выбленкам и вантам гигантского эллипсоида оболочки, с коего свисала гондола, на самый верх, где потоку воздусей ничто не мешало, — дабы снять с анемометра Робинсонова типа точные замеры ветра как показатель того, насколько быстро продвигается судно, а затем передать сии сведения вниз на мостик посредством написанной от руки депеши в теннисном мячике, опускаемом на отрезке линя. Да будет припомнено, что сия метода передачи сведений усвоена была экипажем при их кратком, пусть и безрезультатном пребывании «к югу от границы», где они наблюдали применение сей методы низменным простонародьем, кое растрачивает жизнь, держа пари на исход игр в пелоту. (Для тех читателей, кто впервые знакомится здесь с нашим отрядом юных авантюристов, следует немедля подчеркнуть, что — быть может, за исключением покамест недостаточно известного Цыпа Противолета, — никто б ни за что не вступил в нравственно ядовитую атмосферу «frontón»-а, как там назывались подобные притоны, не будь сие сущностно важно для деятельности по сбору сведений, каковую Собратья по договоренности оказывали Министерству внутренних дел президента Порфирио Диаса [5]. Подробности их подвигов см. в «Собратья Случая в Старой Мексике».)

Хотя крайняя рискованность очевидна была всем, воодушевление Дарби в выполнении порученного задания облекло, как водится, его миньятюрную фигурку в волшебный плащ, каковой, казалось, и защитил его — но не от сарказма Цыпа Противолета, кричавшего теперь карабкавшемуся маскотту:

— Эй! Сосунг! Только олух царя небесного станет рисковать жизнью, чтобы посмотреть, как быстро дует ветер!

Заслышав сие, Линдзи Носверт озадаченно нахмурился. Даже делая скидку на распущенность семейной истории Противолета: мать, как утверждали, пропала, когда был он всего лишь младенцем, отец постыдно бродяжил где-то по Старой Конфедерации, — такая предрасположенность к неоправданным оскорблениям уже начинала угрожать его испытательному положению в Собратьях Случая, а то и, вообще говоря, боевому духу всего общества.

Двумя неделями ранее у некой черноводной реки Глубокого Юга, когда Собратья пытались уладить нелицеприятное и нерешенное «дельце» с Бунтом тридцатилетней давности — заносить на бумагу его все еще не рекомендуется, — Цып однажды ночью возник у их лагеря в состоянии крайнего испуга: его преследовала банда обряженных в белые балахоны и зловещие заостренные капюшоны ночных всадников, в ком ребята немедля признали ужасный «Ку-клукс-клан».

История его, насколько это удалось выяснить из резких перемен регистра, обыкновенно свойственных подростковому голосу, обостренному опасностью ситуации, была такова. Отец Цыпа Ричард, общеизвестный как «Тыц», сам родом с Севера, несколько лет действовал в Старой Конфедерации, пробуя силы свои в некотором числе деловых предприятий, ни одно из коих, к сожалению, не оказалось успешным, а многие, вообще-то, вынуждали его, как говорится, едва ль не вплотную приблизиться ко вратам Исправительного Дома. В конце концов, по неминуемом прибытии отряда вооруженной милиции, выяснившей о предпринимаемой им афере по продаже штата Миссисипи таинственному китайскому консорциуму, располагающемуся в Тихуане, Мексика, «Тыц» Противолет проворно сыграл ретираду в ночь, оставивши сыну своему лишь карман звонкой мелочи да нежное увещевание:

— Надо «мотать», пацан, — пиши, если найдешь работу. — С той поры Цып и перебивался с хлеба на воду, покуда в поселке Дубовый Кущ неподалеку от лагеря, разбитого Собратьями, некто, признав в нем сынка отъявленного и широко разыскиваемого «саквояжника» [6], не предложил незамедлительно применить к сей личности деготь и перья.

— Как бы ни хотелось предоставить вам свою защиту, — сообщил Линдзи взбудораженному вьюноше, — здесь на земле нас сдерживает Устав, воспрещающий нам вмешиваться в правовые обычаи какой бы то ни было местности, на каковую нам может выпасть приземлиться [7].

— Вы не тутошние, — отвечал ему Цып, отчасти резковато. — Если они за кем гонятся, правовое сюда не лезет — тут уж драпай, янки, драпай да Кэти двери запирай.

— В учтивой беседе, — поспешил поправить его Линдзи, — «здешние» предпочтительнее «тутошних».

— Носверт, ради всего святого! — вскричал Рэндолф Сент-Космо, встревоженно поглядывая на фигуры в балахонах и капюшонах, расположившиеся по периметру лагеря, на пылающие факелы, несомые ими, что освещали каждую складку и морщину грубых их одеяний чуть ли не с театральною точностью и отбрасывали зловещие тени средь нисс, кипарисов и гикори. — Нечего здесь больше обсуждать — парню этому нужно предоставить убежище и, коли он того пожелает, временное членство в нашем Подразделении. Здесь внизу у него определенно нет будущего.

То была ночь бессонной предосторожности, дабы искры от факелов толпы не поднесло никуда близ водородного генератора к разрушительному исходу. Со временем, однако, зловеще облаченная деревенщина, вероятно — в суеверном страхе перед самой этой машинерией, — рассеялась по домам и притонам своим. А Цып Противолет, к добру ли, к худу, но остался....

Винтовое приспособление вскорости разогнало корабль до той скорости, которая, будучи добавлена к таковой ветра прямо в корму, сделала судно почти незримым с земли.

— Делаем гораздо больше мили в минуту, — заметил Цып Противолет от контроль-консоли, не в силах изгнать из голоса своего определенное почтение.

— Этак мы окажемся в Чикаго до ночи, — прикинул Рэндолф Сент-Космо. — Как самочувствие, Противолет?

— Джеки-хрумки! — воскликнул Цып.

Подобно большинству «рекрутов» в организации, Цып обнаружил, что трудности у него начинаются не столько со скорости, сколько с высоты и перемен в атмосферном давлении и температуре, ею вызываемыми. Первые несколько раз в воздухе он выполнял свои обязанности без жалоб, но однажды его застали за несанкционированным копаньем в рундуке, содержавшем различные предметы арктического обмундирования. Столкнувшись лицом к лицу с Линдзи Носвертом, в свое оправдание парнишка сумел лишь простучать зубами:

— Холод-д-дина!

— Не стоит мнить себе, — наставил его Линдзи, — будто, взойдя на борт «Беспокойства», вы сокрылись в мире контрафактического. Здесь наверху может не оказаться мангровых болот или суда Линча, однако мы должны тем не менее уживаться с ограниченьями данного мира, средь коих следует отметить понижение температуры с высотой. Со временем ваша восприимчивость в означенном отношенье должна умериться, пока же... — швырнувши ему плащ для ненастья, пошитый из черного японского сафьяна с натрафареченной ярко-желтым надписью «СОБСТВЕННОСТЬ С. С.» на спине, — сие следует считать лишь переходным одеяньем, до той поры, пока вы не приспособитесь к оным высотам и, если повезет, не выучите уроки вынужденного средь них обитанья.

— Вот оно же в сути своей, — позднее признался Рэндолф. — Подниматься — как двигаться на север. — Он поморгал, как бы ожидая замечаний.

— Но, — пришло в голову Цыпу, — если зайти на север достаточно далеко, рано или поздно перевалите через Полюс, а после уж снова движетесь на юг.

— Да. — Командир воздушного корабля тревожно пожал плечами.

— Значит... если забраться достаточно высоко, опять начнешь спускаться?

— Тш-ш! — предостерег Рэндолф Сент-Космо.

— Приблизитесь к поверхности другой планеты, может? — упорствовал в своем Цып.

— Не вполне. Нет. Другая «поверхность», однако — земная. Зачастую к нашему сожаленью — слишком уж земная. Мало того, мне не хочется—

— Таковы таинства профессии, — предположил Цып.

— Сами увидите. Во благовременье, разумеется.

Когда подлетали низко над Бойнями, их догнали запах, вонь и рев плоти, постигающей собственную смертность, — словно темное сопряженье некоего вымысла, озаренного светом дня, для поддержки в упрочении какового вымысла они, как становилось все яснее, сюда и прилетели. Где-то внизу располагался Белый Город, обещанный брошюрами Колумбовой выставки, где-то средь высоких дымовых труб, изблевывающих все больше черного сального дыма, миазмы беспрестанного живодерства, в коих скрывались зданья на многих лигах города, лежащего внизу, словно детишки погрузились в сон, не приносящий отдохновенья ото дня. На Бойнях рабочие, выходившие со смены, в подавляющем большинстве своем — римской веры, способные на несколько драгоценных секунд открепиться от земли и крови, воздевали очи свои на воздушный корабль в изумленье, мня там подразделенье не обязательно услужливых ангелов.

Под любопытствующими Собратьями Случая декартовой сеткой катили улицы и переулки, обозначенные сепией, миля за милей.

— Великий Бычий Город Мира, — изумленно выдохнул Линдзи.

И действительно, спины скота числом своим намного превосходили тульи людских головных уборов. С верхотуры выглядело так, будто Собратья, в прошлых своих приключеньях частенько наблюдавшие, как громадные стада скота бродят вечно изменчивыми, словно облака, узорами по равнинам Запада, здесь видели, как несформованная свобода рационализируется в движение лишь по прямым линиям, с прямыми углами и со все большим сокращеньем выбора, покуда последний поворот сквозь последние ворота не приводил в убойный цех.

Под самый закат к югу от города, когда «Беспокойство» покачивалось на порывистых ветерках над раздольным участком прерии, коему на этой неделе предстояло стать средоточием международного сборища аэронавтов, проводимого совместно со Всемирной ярмаркой, «Профессор» Сент-Космо, высмотрев в конце концов чистый клочок луга средь обширного скопления воздушных судов, уже причаливших внизу, отдал приказ:

— К спуску готовиться.

Состояние усеченного вниманья, в кое он, казалось, после этого отплыл, уже вскорости возмутил Линдзи, желчно сообщивший:

— Уверен, вашего внимания не избегло то, что неумелость Сплошалла с Главным Клапаном, ставшая, опасаюсь, уже привычной, нарастила скорость нашего спуска до заметной, а то и, по сути, тревожной степени.

И верно, благонамеренному, однако отнюдь не расторопному Майлзу Сплошаллу как-то удалось обмотать тяговый трос, ведущий к клапанному механизму, вокруг собственной ступни, и видно было, как он движет сею конечностью туда и сюда, с изумленьем на широкой, честной физиономии, в упованьях, что подпружиненный клапан тем самым как-то закроется вновь — ибо тот уж позволил громадному объему водорода вытечь из оболочки внезапной струею, отчего корабль рухнул к озеру, словно игрушка, оброненная неким космическим сорванцом.

— Сплошалл, во имя Небес! — вскричал Рэндолф. — Да вы всех нас уничтожите!

— Позвольте, оно просто заплелось, профессор, — объявил Майлз, бесплодно дергая за свитые кольца пеньковой веревки, коя от продолжавшихся его потуг лишь все больше спутывалась.

Неосторожно, однако безобидно выругавшись, Линдзи подскочил к юному Сплошаллу и схватил его за обширную талию в попытке приподнять, надеясь, что сим ослабит натяженье в тяговом тросе и позволит клапану закрыться.

— Ну-ка, Противолет, — рявкнул заместитель командира Цыпу, кто, злорадствуя, подпирал собою рундук с оборудованием, — оторвитесь-ка на миг да подсобите мне со Сплошаллом. — Неуклюжий парень сей, чувствительный к щекотке, меж тем уж начал вопить и брыкаться в попытках вывернуться из хватки Линдзи. Цып Противолет вяло оторвался и с некоторой опаской приблизился к шатающейся взад-вперед парочке, не будучи уверен, за какую часть Майлза ему браться, дабы сим не усилить его ажитации.

Покуда газ продолжал истекать, обескураживающе визжа, из клапана над головами, а воздушный корабль еще быстрее рушился к Земле, Рэндолф, вперившись взором в безрассудную борьбу своего экипажа, слишком уж хорошо отдавал себе отчет, что ответственность за бедствие, кое настигнет их того и гляди, как обычно, лежит не на ком ином, как на нем самом — за то, что поручил выполнение обязанностей тем, кто навыкам сим не обучен....

Его задумчивые размышленья прервал Дарби, подбежавший подергать его за рукав блейзера—

— Профессор, профессор! Линдзи только что отпустил клеветническое замечание о матери Майлза, меж тем как сам постоянно третирует меня за использование «жаргона», а справедливо ли сие, я вас спрашиваю?

— Недисциплинированной белибердой, Сосунг, — сурово провозгласил Линдзи, — вы однажды заработаете то, что среди нижнего плавсостава известно под названием «ливерпульский поцелуй» [8], задолго до того, как вам вообще достанется его более обычная разновидность, не считая, быть может, тех редких случаев, когда ваша мать — несомненно, в некоем припадке рассеянности, — ловила себя на том, что способна оделить вас сим поразительным, пусть, опасаюсь я (несчастная женщина), и неуместным знаком приязни.

— Видите, видите? — взвизгнул Дарби, — нападать на мать парня—

— Не сейчас! — завопил Рэндолф, смахивая с себя докучливую хватку юного маскотта и пугая его едва ль не до помутнения рассудка. — Противолет, балласт, моряк! оставьте этого несуразного дурынду в покое и майнайте за борт мешки с песком, не то нам кранты!

Цып пожал плечами и выпустил Майлза из своей хватки, после чего жеманно проследовал к ближайшему планширю, дабы разнайтовить там балластные мешки, оставив Линдзи, у кого не было времени приспособиться к погрузневшему своему бремени, и тот грянулся о палубу с заполошным воплем, а Майлз Сплошалл, уже только что не в истерике, обрушился на него сверху. С громким трямом, каковой запросто мог бы оказаться и Трубным Гласом, трос, намотавшийся ему на стопу, дернулся и освободился от своего крепленья к Главному Клапану, пусть прежде и успел растянуть превыше ее предела упругости ту пружину, каковой полагалось возвращать клапан в безопасно закрытое положение. Оный оставался ныне приотворенным — само устье Ада!

— Сосунг! наверх — и быстро!

Проворный паренек стремглав кинулся вверх по такелажу, Рэндолфу же, озабоченному кризисом, шатко бредшему по палубе, как-то удалось споткнулся о Линдзи Носверта, кто пытался высвободиться из-под елозившей груды Майлза Сплошалла, и Рэндолф нежданно влился в ряды своих горизонтальных сослуживцев. Взглянувши вверх, обозрел Дарби Сосунга, который вопросительно пялился на него сверху.

— Что же я должен тут сделать, Профессор? — крикнул простодушный маскотт.

На глаза Рэндолфу навернулись слезы досады, Линдзи ж тем временем, чуя в своем начальнике знакомую инертность, меж тем как речь его лишь временно приглушилась локтем Майлза, устремился, хотя точнее сказать — пополз, — в образовавшийся вакуум власти.

— Верните клапан вручную, — крикнул он вверх Дарби, — в его закрытое положение, — добавив, — дурачок вы эдакий, — едва слышимым тоном. Дарби, плеща мундиром в стремительном выделенье газа, доблестно поспешил подчиниться.

— Хотите, я распечатаю какую-нибудь парашютную экипировку, Носверт? — протянул Цып.

— Г-н Носверт, — поправил его Линдзи. — Нет, Противолет, думаю, не стоит, едва ли на сие у нас достанет времени — мало того, сложности, сопутствующие оснащению Сплошалла подобающим снаряженьем, истощат и топологический гений самого герра Римана [9]. — Ирония сия, однакож, не достигла цели ни в Цыпе, ни в ее предмете, каковой, наконец как-то воздвигшись на ноги, уже ковылял с безмятежной беззаботностью к фальшборту, очевидно, дабы полюбоваться пейзажем. Над ним Дарби с победоносным «Ура!» преуспел в закрытии клапана, и громада воздушного корабля соответственно ослабла в своем низверженье до ускорения не более зловещего, нежели у листка по осени.

— Что ж, мы точно перепугали тех парняг внизу, Профессор, — заметил Майлз, воззрившись через борт. — От того, что столько мешков-то с песком выкинули, держу пари.

— Э? — К Рэндолфу постепенно начал возвращаться вид его обычной флегматической осведомленности. — Что там еще?

— Ну, они просто очертя голову бегут, — продолжал Майлз, — и-и позвольте, на одном даже нет никакой одежды, уж точно совсем на это похоже! — Из ближайшего рундука с инструментами он извлек мощную подзорную трубу и навел оную на предметы своего любопытства.

— Будет вам, Сплошалл, — Рэндолф, подымаясь оттуда, куда пал, — в данный миг достаточно чем заняться и без дальнейших праздных выкрутасов... — Его перебил вздох ужаса, исторгнутый Майлзом.

— Профессор! — вскричал этот парень, потрясенно вперяясь через отполированный цилиндр, — неодетая фигура, о коей я сообщил, — она не парняги на самом-то деле, а скорее... дамская!

К фальшборту случилось «устремленье толп» и совместные попытки вырвать телескоп у Майлза, который, впрочем, упорно за него цеплялся. Все между тем рьяно вглядывались или щурились, стараясь удостовериться в сем объявленном привиденье.

По травянистому ворсу внизу, в убывающем свете, среди более ярких звездчатых клякс лопнувших балластных мешков, опрометью, будто бы через некую земную твердь, несся плотный господин в норфолкской куртке и брюках-гольф, одной рукой прижимая к затылку своему соломенное «канотье», другою же уравновешивая на плече фотографический аппарат и треногу. По пятам за ним бежала его спутница — о коей и сообщил Сплошалл, — в руках неся ком дамского облачения, хотя сама в сей миг обряжена была мало во что, за исключеньем некоего сорта цветочной диадемы, державшейся очаровательно набекрень в копнах светлых волос. Дуэт сей, похоже, направлялся к ближайшему клочку леса, то и дело бросая опасливые взоры вверх на громадный газовый мешок спускавшегося «Беспокойства», словно бы то было неким исполинским глазным яблоком, быть может — самого Общества, неизменно приглядывающим сверху в духе конструктивной цензуры. К тому времени, как Линдзи удалось изъять оптический инструмент из влажных рук Майлза Сплошалла и побудить недовольного в силу этого вьюношу спустить дреки и помочь Дарби в прикреплении огромного воздушного судна к «Матери Земле», неблагопристойная парочка сокрылась средь листвы, как, с неизбежностью, и сия область Республики в нисшедшей тьме.

Совсем как настоящая мартышка, Дарби, перебирая руками, докачался до земли по якорному канату, обрел почву под ногами и, проворно пританцовывая под «Беспокойством», умело поймал каждый швартов, сброшенный ему сверху Майлзом Сплошаллом. Точно загоняя киянкой один за другим крепкие деревянные колышки в огоны пеньковых стренг, он вскорости уже поставил исполинскую махину на бездвижную привязь над собою, словно бы некий миниатюрный укротитель околдовал зверя, дабы тот покорился.

Вот за борт лязгнул штормтрап Иакова, а по нему, чуть погодя, в неуверенном нисхожденье — Майлз, навьюченный исполинским мешком испачканного белья. На небесном западе оставалось лишь глубоко алое послесвечение, супротив коего просматривался очерк Майлза, равно как и головы других ребят над изогнутым ободом гондолы.

С самого того утра, не успело еще рассвести, не утихал пикник развеселой толпы аэроманов всех мастей, и весь день уже vol-à-voile-ировала [10] она сюда еще долго и после заката, по среднезападному летнему вечеру, меланхолию чьего гаснувшего света им по большинству своему слишком уж некогда было ловить, крылья их как неподвижны, так и размашисты, крылья чайкины, альбатросовы и летуче-мышьи, крылья из золотобитной кожи и бамбука, крылья кропотливо уснащенные целлулоидными перышками, великим небосводным мерцаньем сбирались они, неся всякий род авиаторов — от лабораторного скептика до восхищенного Иисусом вознесенца, — сопровождаемых частенько небесными псами, выучившимися сидеть тихо, забиваться с ними вместе в рулевые рубки их воздушных суденышек, наблюдать за приборными досками и лаять, коли заметят такое, чего не удалось заметить пилоту, — хотя иных можно было видеть у планширей и на верхних штурманских мостиках, головы их выставлены в мимолетный ток воздуха, на мордах — блаженство. Время от времени аэронавты приветствов…